18 глава
Когда ладони Милохина поднимаются по моим бедрам вверх, собирая платье, оставляя на коже невидимые, но безумно обжигающие следы, я напрягаюсь, вспоминаю сауну, пугающую смесь боли с наслаждением.
— Не бойся… — выдыхает муж мне в губы. — Я буду очень осторожен. Если будет больно, скажи, хорошо?
— Даня… ты дурак? Мы же в ресторане!
— Мы прощаемся. Это же лучше чем было?
Это… черт. Чтобы не стонать, я прикусываю воротник его рубашки, а еще прячу лицо, потому что мне стыдно за слабость, которая накатывает, едва я оказываюсь в его руках. Стыдно за удовольствие, за сладкие спазмы, за желание почувствовать давно забытое ощущение от секса с любимым мужчиной. Накрывает особенно сильно, когда я понимаю, что он нарочно проникает в меня медленно, чтобы не причинить боль.
У нас всего несколько минут. Не ночь, не выходные, и уж тем более не жизнь. Несколько минут на то, чтобы доставить друг другу удовольствие — а потом расстаться, потому что не делать мне больно он не может, а я ему не хочу.
И все же мне немного больно. От сожаления, что так не получилось с самого начала. Что нам хорошо прощаться, а жить было хреново.
Я закрываю глаза, стираю все мысли и просто позволяю удовольствию накрыть с головой. Раствориться в последнем поцелуе и очнуться только когда все заканчивается. Когда тело еще помнит, а голова уже включилась. Когда вместо отражения собственных мыслей в глазах мужа видишь слово «прощай».
— Прощай… — звучит оно наяву.
Я поправляю белье и платье, приглаживаю волосы и пытаюсь успокоить распухшие от поцелуев губы, но вряд ли это у меня получается. Слишком сильный раздрай в душе, а внутреннее состояние неизбежно привносит во внешность особые черты.
— Пока, — говорю я. — Удачи. Правда, удачи.
Я не хочу прощаться, мы — все еще Машины родители и утопичная розовая мечта о совместном воспитании еще теплится в душе. Ее не вытравить ни жестокостью, ни пренебрежением. Я до боли хочу, чтобы у Машки были и мама, и папа. И чтобы мы любили ее, даже если ненависть по отношению друг к другу станет нестерпимой.
Не могу больше оставаться рядом с ним. Не могу и не хочу, поэтому пулей вылетаю из кабинки, забыв и о грязной посуде, и о заказе, и о меню. Закрываюсь в подсобке, свернувшись в калачик между двумя стеллажами с салфетками и бутылками.
Прежней жизни уже не будет. Я должна чувствовать облегчение, я получила свою Машку, он обещал больше не делать мне больно, но почему-то вместо радости глухая тоска. Мир изменился, земля ушла из-под ног. Я знала, что будущее подернуто туманом и совершенно необязательно, что оно будет светлым. Знала, что мое настоящее темнее самой черной ночи.
Но к тому, что так изменится прошлое, не была готова. Жизнь словно пропустили через инверсионный фильтр фотошопа. Черное стало белым, белое — черным. Отец превратился в убийцу, а девушка, которую я ненавидела всей душой, была близким человеком для мужа.
Я стала свободной. Отвоевала дочь. Но тиски, сжимавшие сердце, так и не ослабли. Хочется верить, что со временем они рассохнутся, рассыплются на части — и я смогу дышать.
Надо возвращаться в зал. Скоро мое отсутствие заметят и, если полчаса я еще смогу объяснить внезапной тошнотой или защемленной шеей, то более долгое отсутствие обойдется мне финансово. Нельзя сейчас подставляться на штраф.
— Милохина, — когда я отдаю бариста очередной заказ на кофе, подходит администратор. — Идем-ка, на пару слов.
Она отводит меня в сторону, в угол, который не просматривается из зала.
— Дай-ка я тебе напомню, что, милая моя, здесь ресторан, а не бордель. Ты выбрала не то место для подработки, деточка.
— Что…
— Ничего! — отрезает женщина. — Блядовать будешь в другом месте, ясно? Ты какого хрена устроила?! Ты думаешь, тебе все можно, что ли? Каждый день тебя какой-нибудь мужик вызывает! Ты какого хрена мне здесь бордель устроила?!
— Ирина Викторовна, вы не так поняли! Это был мой муж… то есть, бывший муж…
— Неспроста, видимо, бывший.
— Мы ничего такого не делали. Просто… у нас все сложно. Я вас очень прошу, извините меня и… его. Это больше не повторится.
— Да. Не повторится. Потому что ты здесь больше не работаешь.
— Но…
— В следующий раз, если обслужить клиента расширенным набором услуг — сними номер в гостинице. Все! Чтобы я тебя здесь через полчаса не видела!
Нет. Будущее определенно не будет светлым.
***
— Юлька! — я слышу счастливый голос Веры и невольно улыбаюсь. — Я вернулась! Привезла тебе кучу подарков. Винище — супер, еще привезла кофточку с Корфу, вообще отпад, летом будешь красоткой! Еще банку кумквата, оливки, сыр, магнитик и клевые конфеты! Надо будет пересечься, но я пока подкашливаю, поэтому давай на неделе. А сейчас рассказывай, как у тебя дела!
— Нормально, Вер. Хорошо, что ты вернулась. Как тебе наш снежок после теплой Греции?
— Ой, да если бы там тепло было! Нет, не минус десять, конечно, но тоже, знаешь ли, не тропики. Ветрено, вот и простыла. Но красиво. Чем занята?
— Работаю, — вздыхаю я. — В глаза как будто песка насыпали.
— Зверствует?
— Да не то чтобы зверствует… знаешь, вежливый такой, всегда хвалит. Но как в анекдоте «Все очень круто, но надо переделать». Первый вариант был слишком романтичный, второй — слишком мрачный, третий недостаточно новогодний. Потом была фраза «ой, делайте на свой вкус, я не придираюсь к шрифтам» — и, естественно, я уже перебрала штук двадцать шрифтов, ни один его не устроил. Покупать не хочет. Капец, короче.
— Ну, он хоть платит вовремя и хорошо.
Что есть, то есть. Верка еще когда я работала в ресторане слила контакты редактора издательства, которому требовался дизайнер. Они не могли себе позволить профессионала и искали девочку со знанием фотошопа, чтобы сделала «вот так же, но чуть-чуть по-другому». Платили быстро, по факту сданных обложек, а работы давали много. Я, конечно, проводила за компом по десять часов в день без выходных, но зато получала примерно столько же, сколько и в ресторане. Зато никто не называл меня шлюхой и не выговаривал за недостаточно золотистые полоски на курице в «Цезаре».
— Как Манька? Видишься с ней?
— Да.
— А с этим?
— Нет. Пишу ему сообщение с информацией, куда мы с Машей пойдем и во сколько вернемся. Потом приезжаю в садик, там уже ждет водитель. Возвращаю домой — забирает няня. И все.
— Ну а чего голос такой грустный? Лучше ведь, чем было? Юля? Лучше?
— Да. Конечно, лучше. Голос грустный, потому что устала. Не волнуйся, Вер. Все будет нормально.
Если когда-нибудь они перестанут мне сниться — точно будет. Иванченко, отец, Даня, Машка. Я готова сидеть за компом сутками, лишь бы не закрывать глаза и не погружаться в очередной кошмар. Бесконечные лестницы, по которым я спускаюсь куда-то в темноту вслед за фигурой в темной куртке. Огромные торговые центры, в которых теряю Машку. Темная раздевалка спортзала и мерзкие руки, лезущие мне под блузку. Язвительный смех Даши. Кошмарам нет числа и они, черт возьми, реально мешают.
— А что там с нашим симпатичным доктором?
— Да ничего. Работает.
— И все? А отдыхать?
— Ну, Вер, нормальные люди по ТК работают, им так просто отпуск не дают. Обещал приехать к Новому Году. Коплю на Суздаль. Может, удастся взять Машу и куда-нибудь с ней съездить, к Деду Морозу какому-нибудь.
— Думаешь, бывший пустит Маньку с тобой и твоим новым мужиком?
— Вера! Нет, конечно, за кого ты вообще меня держишь? Олег — отдельно, Маша — отдельно.
— Ну, ладно. Давай тогда при встрече поболтаем, расскажешь все, покажешь свои работы. Смотри там, не упахивайся. Машуньку поцелуй от меня.
— Лечись, Вер. Я в порядке.
Да. Я в порядке. Уже больше месяца в порядке, только ощущение, что порядок этот временный, не отпускает. И я даже знаю, почему.
Я не забыла об уговоре с Царевым. Я вздрагиваю от звонков телефона. Я жду, но чем дольше жду, тем больше сомневаюсь. Почему он тянет? Я ждала, что Царев возьмет меня в оборот почти сразу же, неужели он не понимает, что чем больше времени проходит, тем проще передумать, тем больше возникает сомнений? Это странно и пугающе. Я каждый день молю мироздание о том, чтобы оно отвело беду от Машки. Порой мне кажется, я сошла с ума, согласившись свекру помочь. Только выхода уже нет.
Зато есть одиночество, к которому я оказалась не готова. Нет, у меня есть Вера — правда, бывшая в командировке долгие три недели. Есть Олег, готовый развлечь болтовней по скайпу. Есть Машка, которую я вижу дважды в неделю, с которой мы уже нарисовали целую стопку акриловых картин. Подарили две штуки деду, одну Насте с пожеланиями удачи на предстоящем старте, новой воспитательнице в саду, Вере, две штуки висят на стене у меня и еще две лежат у Машки в комнате. Мы были на детских квестах, на катке, гуляли под первым снегом, ели пиццу и смотрели мультики в кино.
Только к себе я боюсь ее приводить. Хотя скорее не боюсь, а стесняюсь скромной квартирки и небогатой обстановки. С каждым днем я острее чувствую разницу между положением дочери и собственным. Она привыкла к другим развлечениям. К другой еде. К другим подаркам. Пока что ей просто нравится проводить время с мамой, но скоро дочь вырастет и роя блестящих в свете фонаря снежинок перестанет быть достаточно, чтобы привести ее в восторг.
Пока что, экономя на себе, мне удается давать ей максимум на стыке воспитания и развлечения, но это не вечно, и это тоже гнетет.
Ну и одиночество. Сидя в однокомнатной квартирке, окна которой выходят на такие же видавшие виды «человейники», мне кажется, что на свете нет ни одного человека, которому есть до меня дело. Который не просто вспоминает периодически «надо бы позвонить Юльке, давно не общались», а думает обо мне чуть чаще.
Нужно обзаводиться друзьями, нужно как-то жить, но… иногда мне не снятся кошмары. Иногда мне снится хрипловатое тихое «прощай».
Я снова вздрагиваю от звонка, но на этот раз номер определяется. Мне бы выдохнуть, это снова не Царев, но я наоборот чувствую, как сердце бьется быстрее.
— Да?
— Привет. — Я так давно не слышала голос бывшего мужа, что он кажется мне нереальным, как будто звучащим из другой жизни.
— Привет. Что-то случилось?
— Забери сегодня Машу из садика и увези к себе.
— Все в порядке, Дань?
Бывший словно не слышит.
— Я заберу ее поздно вечером или утром. Покорми ужином. Сделаешь?
— Да, конечно.
Смотрю на часы. До пяти еще целый час, успею быстро собраться и доехать до садика. Только нужно будет заскочить в магазин и купить что-нибудь из еды. Я-то могу питаться орехами и кофе, а вот дочку надо кормить хорошо.
Это первый раз с встречи в ресторане, когда я говорю с Милохиным, и разговор рождает странные ощущения. С одной стороны я безмерно радуюсь возможности побыть с Машкой так долго, оставить ее у себя. С другой, какие-то непонятные нотки в его голосе заставляют тревожиться.
Что-то случилось. Настолько серьезное, что Даня готов отправить Машку ко мне и даже лично забрать ее потом, нарушив свое обещание никогда больше меня не видеть.
Только что?
Мне не должно быть дело до Милохина, но я все никак не могу выбросить его голос из головы. Мы гуляем в парке, Машка хнычет: я не разрешаю ей возиться в снегу.
— Машунь, у меня дома нет одежды для тебя. Вечером папа приедет, и что мы ему скажем?
— Что нам было весело!
— Отличный аргумент. Детка, а скажи, у папы все хорошо? Он не заболел?
— Все холошо! Ну, можно я сделаю снежо-о-ок?
— Один! — наконец сдаюсь я.
Но даже при изготовлении одного-единственного снежка Машка умудряется вывозиться в снегу так, что я хватаю ее в охапку и веду домой. Да и темнеет уже рано. Я все еще не вытравила из себя дочку депутата и жену олигарха: обычный двор кажется мне опасным и ненадежным, а каждая лестница грозит дочке падением или синяком. Хотя я и в нашем дворе все равно поглядывала, пока Машка бесилась на горке или качелях. Это не исправить, это можно только сдерживать.
Я немного нервничаю, приводя Машу впервые в свою квартиру. Хотя умом понимаю, что в пять лет совершенно пофиг, из кожи крокодила диван или из кожи молодого дермантина, но все равно почему-то стыдно, что теперь достаток Машиных родителей так различается. Наверное, это страх, что в будущем я просто не смогу конкурировать с Милохиным в вопросах подарков и обеспечения Машкиного будущего.
Мы весело проводим время. Я жарю картошку, Маша сидит со мной на кухне, слушает музыку и рисует что-то в альбоме, который мы купили по дороге. Я не могу не любоваться дочкой, ее сосредоточенным симпатичным личиком, высунутым от усердия языком.
— Что ты рисуешь, солнышко?
— Подалок.
— Кому?
— Настасье! Папа сказал, что она участвует в солевновании и, если победит, он ей подалит подалок. Я тоже хочу далить.
— Дар-р-рить, Машка, ну что ты эту букву так мучаешь-то!
А сама думаю, что надо тоже приготовить что-нибудь для Настьки, даже если она вдруг проиграет этап. Это ее последний год по юниорам, на следующий начнется настоящая мясорубка за место в сборной. Настька мечтает об этом с тех пор, как попала в сильную группу на катке, она боготворит тренера и готова не вылезать из клуба, лишь бы получить заветную путевку на чемпионат мира. В прошлом году из-за сломанной ноги ей пришлось пропустить всю вторую половину сезона, в этом сестричка Дани вряд ли отдаст свое, зубами вцепится. В этом плане Настька совсем не похожа на меня, она привыкла получать все, что захочет. Трудом или обаянием.
Это бесценные часы с дочерью. За последние месяцы ощущение, что я — Машина мама, немного притупилось. Я не собирала ее в сад, не купала, не читала с ней на ночь. Забирала из садика пару раз в неделю, гуляла или водила развлекаться, но это было не то. А сегодняшний вечер напоминает о тех временах, когда мы проводили вместе весь день. Просыпались вместе и засыпали порой тоже вместе, вместе с книжкой.
Удивительно, но несмотря на то, что на столе всего лишь жареная картошка с овощами, а вместо дорогого красного вина — яблочный сок, я чувствую себя почти счастливой. И Машка, похоже, тоже. Ей не нужен шикарный дом, она расслаблена и довольна, если мама рядом.
Когда часы показывают девять, я всерьез начинаю волноваться. Машке пора спать, она уже клюет носом — и я грею молоко, как обычно в это время. А Милохин не звонит, и паранойя отвоевывает жизненные силы. А если с ним что-то случилось? Если на сцену вышел Царев, решивший забить на наши с ним договоренности?
Я уже близка к тому, чтобы набрать номер бывшего, или… не знаю, позвонить свекру, но тут раздается стук в дверь, от которого сердце заходится в неистовом ритме. Странно, но я почему-то боюсь, когда в дверь стучат.
Но за ней — Даня. Мрачный, хмурый, но, положа руку на сердце, я бы удивилась, если бы он был веселый, счастливый и держал в руках охапку разноцветных шариков.
Как же я его давно не видела! Почти с жадностью всматриваюсь, ищу изменения.
— Привет, — говорит он. — Я за Машкой.
— Она молоко пьет… подождешь? Заходи.
Нехотя, словно он до конца не уверен в правильности решения, Милохин ступает за порог. Я неловко протискиваюсь мимо, чтобы закрыть дверь и чувствую, как краска приливает к щекам. И от неожиданной близости в условиях узкого коридорчика, и от неловкости за убогость обстановки. А она в сравнении с ним действительно убогая.
Черт, да что это такое! Плевать, какая у меня обстановка, он этого добивался, выгоняя меня из дома — и я живу так, как могу.
— Хочешь пройти? — зачем-то спрашиваю. — Могу накормить ужином.
Молчит, смотрит куда-то в пространство поверх моей головы, словно не слышит.
— Дань… что-то случилось?
— Настасья… в больнице. Попала в аварию, сейчас на операции.
Несколько минут я пытаюсь вникнуть в смысл его слов, но никак не могу осознать услышанное. Настька — это как Маша, маленькая хорошенькая девчонка, я помню ее совсем малышкой. Мы ходили на каток, умилялись крошке в огромных коньках. Когда я вижу ее прыжки, замирает от страха сердце, а когда Настька выступает, я закрываю глаза и определяю успешность каскадов только по реву трибун.
— Проходи на кухню, — говорю я.
— Папа плишел! — Маша несется в коридор, бросается к ногам Милохина и, конечно, обливает его молоком — хорошо хоть его в стакане совсем немного.