17 глава
В больнице почему-то темно. То ли лампочка в коридоре, где я сижу, перегорела, то ли сознание издевается, искажая воспоминания. Коридор кажется каким-то чистилищем, а врач — привратником, определяющим судьбу души. Если грехов будет много, отправит в ад. А если мало, то куда-нибудь, где нет выматывающего тревожного ожидания.
Наконец из операционной показывается доктор, и я вскакиваю.
— Ну? Что там?
— Мамочка жива, но в тяжелом состоянии. Пока будет в реанимации.
— А ребенок?
— В кувезе. Пока никаких прогнозов не дадим, недоношенный и слабый.
— Можно мне посмотреть? Одним глазком?
Наверное, так делать нельзя, но что-то в моем голосе или во взгляде заставляет врача махнуть рукой.
— На минуту, не больше. И надо будет переодеться.
Через полчаса я стою возле стеклянного ящика, в котором лежит мой сын. Если Даша умрет, у него останусь только я и мне впервые в жизни по-настоящему страшно, ибо я понятия не имею, примет ли жена ребенка. Сможет ли простить за ложь, за скрытого малыша, сможет ли стать ему хотя бы мачехой.
Димка… он мой, я чувствую это, чувствую связь с ним, и хоть отцовского инстинкта не существует, я прошу у мироздания, чтобы он жил. Я готов поделиться с ним здоровьем, жизнью, но у меня есть только деньги — а их я уже отдал. Но если бы деньги спасали жизни…
— Данил Вячеславович, вам нужно уйти, — просит медсестра.
И я ухожу, я брожу туда-сюда по коридору, думая только о сыне. Я хочу, чтобы он жил, я хочу взять его на руки, хочу слышать его первое «папа», научить играть в футбол, покупать ему дурацкие игрушки на радиоуправлении, учить водить машину.
— Данил Вячеславович… — медсестра выходит в коридор, вид у нее мрачный, а еще она избегает смотреть мне в глаза. — Мне очень жаль…
— Даша? — Я чувствую, как на несколько секунд останавливается сердце.
Я думаю «Боже, хоть бы это была Даша!» — и ненавижу себя за эту мысль, не могу выбросить ее из головы и готов сломать себе руку, чтобы хотя бы боль вытеснила этот пиздец.
— С ней все нормально. Боюсь, что ребенок не выжил. Мне очень жаль, с таким весом… шансов почти не было.
Помните сказку об осколке зеркала, попавшем Каю в сердце?
Мне срочно нужен еще один осколок, чтобы вырезать остатки.
Черт. Я не хочу это вспоминать, я сдохну, если снова вернусь в те недели. Так выглядит мой ад и, блядь, я в него отправлюсь, когда сдохну. Снова и снова буду смотреть на крошечного ребенка и снова и снова слышать, что он мертв. Вздрагивать от имени Дима, смотреть на Машку и ненавидеть мир, в котором столько опасного, столько жестокого.
У нее мог бы быть брат, но он мертв, а его мать застрелили. Она стояла на коленях и знала, что ее убьют — я читал отчеты экспертизы — а кто-то приставил ей к затылку ствол и нажал на курок. Я почти уверен, что она звала меня, пусть мысленно, но ждала, что я приду и спасу, как всегда делал, а я не пришел. Ни к ней, ни к ребенку, ни разу не пришел.
Иду в комнату дочери, мне жизненно необходимо на нее взглянуть, иначе я сдохну, задохнусь от накатывающей иррациональной боли. Она способна уничтожить… не только меня. Отца, Юлю, Настьку…
— Папа! — Маша не спит.
У меня екает сердце. Слышала наш скандал? Или проснулась от моих шагов?
— Ты чего не спишь?
— Я замерзла.
— Сейчас погреемся.
Я включаю электрокамин, он быстрее нагреет комнату, чем если спускаться к пульту управления котлом. К тому же он весело трещит, имитируя горение дров. А еще бросает уютные желто-оранжевые блики на мебель и стены.
— Расскажи мне сказку, — просит Маша.
Приходится лечь рядом с ней. Дочь сворачивается клубочком под боком и в этот момент до боли напоминает мать. Они удивительно похожи. Носы, губки, привычки. Эдакая мини-копия Юльки.
— О чем тебе рассказать?
Маша долго молчит, и я уж начинаю думать было, что уснула, когда слышу вопрос:
— А мамочка где?
— Мама уехала домой. Ей завтра на работу.
— Она уйдет?
— Что?
— Людмила Михайловна сказала, мама меня бросила.
— Капец твоей Людмиле Михайловне. Нет, малыш, мама тебя не бросила. Просто мама работает, но когда у нее будет выходной, она приедет.
— Правда?
— Конечно, — вздыхаю я. — Правда.
На тумбочке, прислоненный к лампе, стоит холст. Веселенькая собачка подмигивает с него, такая несуразная, забавная, мультяшная. Даже не верится, что это нарисовала Машка, пусть и с помощью матери. Надо будет найти преподавателя и организовать частные уроки.
Я беру холст, чтобы поближе рассмотреть картину, и замечаю на обратной стороне неровные буквы, выведенные черной гелевой ручкой.
Папочка, мы тебя очень любим.
Юлия
Это как ломка по наркотику. Меня спасает только загруз в ресторане и с работой, которую подкинула Вера. Если выдается свободная минута, все внутри сжимается в страстном желании метнуться к телефону, надежно спрятанному у подруги. Самой от себя смешно. Вся жизнь в следующие два дня: вопросы и ответы.
А если что-то случится с Машей?
Позвонит Вере и она даст новый номер.
А если не дозвонится Олег?
Напишет в сети, и посмотрю, когда зайду туда.
А если позвонит Царев?
Вера скажет, что я забыла телефон и тут же позвонит мне.
А если… и миллион таких «если», на каждый из которых есть ответ, но легче не становится. Но, к счастью, кнопочный телефон, выданный Верой взамен смарта, молчит.
Я отработала дикую суматошную субботу — она отвлекла от мыслей о Дане, Иванченко, Машке. Потом было воскресенье, на протяжении которого я всего пару раз встала из-за компа за кофе: восстанавливала навыки фотошопа и делала эскизы обложек для сборника рассказов, за которые обещали заплатить несколько тысяч.
А теперь понедельник, какой-то непривычно адский. К обеду уже болят ноги и руки, голова трещит, а бизнес-ланчи только еще начинаются. Я разрываюсь между уборкой столиков и чашками кофе, которые бариста выдает с космической скоростью, когда вдруг к стойке подходит Диана.
— Милохина, там в кабинке мужик, требует, чтобы обслуживала ты.
На миг сердце замирает и начинает биться быстро-быстро. Царев? Свекр? Даня? Не знаю, кого из них я сильнее не хочу видеть.
— Возьмешь столик? — прошу Диану, и та равнодушно пожимает плечами.
На негнущихся ногах я иду в кабинку. Если это Царев, то судьба надо мной точно издевается. Если свекр… да зачем опять куча «если» — издевается и точка!
Это Милохин. Сидит за столиком, с которого Диана не удосужилась убрать пустые чашки. Как всегда с иголочки, в костюме, при галстуке, гладко выбрит. Ни дать ни взять бизнесмен, примерный семьянин. Я снова начинаю злиться и сжимаю папку с меню так, что пальцы белеют.
— Зачем ты пришел?
— Ты не выходила в сеть. Я следил.
— Нет времени. И желания. Ты не ответил на вопрос. Зачем приехал?
— Захотел тебя увидеть.
— Лучше возьми сэндвич. Он сегодня удался.
— И кофе. Как обычно.
Как обычно… я бы очень хотела забыть хотя бы об этом, но, как назло, даже мелкие детали о нем не желают стираться из памяти.
Отвернувшись, я быстро составляю на поднос чашки и вдруг чувствую, как горячая ладонь проходит по задней стороне бедра, скользит на внутреннюю, вызывая дрожь во всем теле.
— Хватит, — отрезаю. — Я на работе.
— Юль, давай посидим полчасика, пообщаемся.
— По-моему, мы уже пообщались. Каждый раз, когда мы пытаемся это сделать, все заканчивается скандалом. Я не хочу, чтобы меня уволили за истерику на рабочем месте.
— Давай поговорим не здесь. Поедем куда-нибудь. Когда у тебя обед?
— Он уже был. Ты определился с заказом? Сэндвич и кофе?
— Черт, Юля, прекрати! Я хочу, чтобы ты на меня посмотрела!
— Иди к черту, ты мне в пятницу все сказал, насмотрелась по самое не балуйся. Чего ты сейчас хочешь?! Напомнить, что я тебе никто? Снова рассказать, как Маша недостойна такой ужасной матери?
— Нет. Хочу, чтобы ты сказала, что имела в виду, когда упомянула о своих отношениях с Дарьей. Почему ты ее ненавидела?
— Вот уж о ком я точно не хочу говорить, так об Иванченко. Ты меня год за одну фразу мучил, что будешь делать, если я расскажу, как к ней отношусь, страшно представить. Давай не будем о ней говорить. Храни память о любимой женщине, не омрачая ее чужими характеристиками.
— Да в задницу, — рычит Даня, — эту женщину!
Такого я уж точно не ожидаю услышать. Поворачиваюсь к нему — и оказываюсь в объятиях. Теплых, почти горячих, стальных, лишающих последнего дыхания, объятиях.
— Ну прости… — тихо говорит бывший. — Я погорячился.
— Погорячился?!
Против воли на глаза набегают слезы. Ненавижу себя за абсолютное неумение сдерживаться в его присутствии.
— Сильно погорячился. Я не ожидал, что ты узнаешь о Даше. Вишня… ну прости. Тише, не плачь. Я больше не буду, я… постараюсь. Просто это сложно. Я ездил на опознание в тот день. Вернулся и ты… черт, Вишенка, она не заслуживала такой смерти. Я не хотел, чтобы ты знала, что ее убил… твой отец.
— Ты уверен?
— Он сам сказал.
— Зачем?
— Из-за тебя. Даша была своеобразной. Зачем она ему рассказала о нас? Я не знаю. Он разозлился — и ее убили. Считал, что ее существование тебя оскорбляет.
Мне кажется, мир вокруг сходит с ума. Он изменился, превратился в какое-то отражение в кривом зеркале. Все, во что я верила, оказалось совершенно другим. Отец — убийцей, муж — врагом, дочь — недосягаемой. Раз — и нет больше Юлии Милохиной, нет привычной жизни. Только обломки.
— Я не знаю, что сказать.
Папа-папа. Неужели ты так плохо меня знал, что считал, будто я пожелаю смерти любовнице мужа? Неужели ты не жалел внучку? Неужели не думал, что однажды вот так хладнокровно, по совершенно идиотской причине, могут убить и твоих близких? Почему я в тебе ошибалась? Почему ты, пытаясь сохранить мою гордость, разрушил мою семью, сделал больно человеку, которого я любила, заставил мою дочь пройти через все это? Зачем? Стоила эта власть, к которой ты стремился, того, что получил?
— Я тоже не знаю. Я устал. И я два дня тебя не видел. Это много.
— Ты меня неделю не видел до этого.
— Да, а еще пять месяцев перед этим. Интервалы сокращаются. Но вообще-то я по делу. Хотел взять у тебя контакты преподавателя по рисованию. Машке понравилось. Она все два дня без умолку болтает о тебе и Евгении.
— В честь кого названа Маша? — вдруг спрашиваю я.
— Что?
— Твой отец сказал, что ты не просто так выбрал имя. В честь кого? Не просто же созвучно Даше.
Он долго молчит. Продолжает сжимать меня в объятиях, и мне приходится опереться руками на его плечи, потому что поясница затекает в неудобном положении.
— Когда мы встречались, то мечтали, что назовем дочь Машей. Я сроднился с этим именем. В мыслях всегда была дочка Машка.
Не знаю, что чувствую, услышав это. Она мечтала о дочери… а родилась она у меня. Иванченко везде: в прошлом, в настоящем, в ненависти мужа, в преступлениях отца, в имени моей дочери. Она как будто задалась целью оставить как можно больше следов в моей жизни. И, черт возьми, преуспела.
Но в то же время Маша — это Маша. Моя Машка. Моя девочка. Маша-растеряша, вернувшаяся в первый день из сада без половины любимых игрушек. Маша-манная-каша — за любовь к манке на воде, да еще и с комочками. Манька, как зовет ее дедушка. Я не представляю себе дочь с другим именем, как не представляю себя кем-то кроме Юлии.
— А если бы был мальчик?
— Не знаю. Для мальчика я имя не придумал.
— Ты ее любишь? Машку? — спрашиваю я. — Или она тоже виновата в том, что сделал мой отец?
— Я жив только ради нее, Вишенка. Не ищи во мне хорошее. Не смотри так своими глазами, в душу не заглядывай, там ничего нет. Я способен только любить дочь и сестру, ненавидеть прошлое и почему-то хотеть тебя. На большее сил уже не хватает, у меня нет души, по крайней мере, той ее части, которая способна что-то чувствовать.
— Я как-то думала, что если уйду, вам с Машей будет проще.
— Не будет. Она по тебе скучает.
— Я тоже по ней скучаю, — говорю почти шепотом, уронив голову ему на плечо.
Все, кончился бойкот. Я больше не могу делать вид, что способна быть такой, как Верка. Я не такая сильная, как подруга.
— Если легче не станет, Дань, пожалуйста, не забирай ее у меня. Если любишь Машу… ну представь, что у тебя ее забрали. Ее нет, живет где-то далеко, ты не знаешь, здорова ли она, какое у нее настроение, что делает, чего хочет, как выглядит… Это как кошмар постоянный, в котором я ее теряю где-то в темноте.
— Не плачь, Юль. Не надо. Я не умею успокаивать. Просто не плачь. Давай попробуем еще раз. Вспомним, что мы развелись. Забудь обо мне, забирай Машу из садика в свои выходные. Давай попробуем расстаться, наконец, ладно? Больше не будет больно. Хорошо? Будем говорить только о Маше и только по вайберу. Никаких встреч, разговоров. Развелись и развелись. Хочешь? Только…
Господи, в его глазах — шторм, темный омут, в который я падаю, в котором тону.
— Попрощайся со мной, малышка, — хрипло шепчет он, осторожно касаясь моих губ своими. — В последний раз. И я исчезну, я обещаю. Вот такой вот будет конец.
Какой-то у нас неправильный конец. Перед концом не целуются, при расставании не трясет, а по венам не разливается жидкий огонь. Люди расстаются — и просто уходят, а я не могу даже сделать вдох. Когда поцелуй заканчивается, губы покалывает от разочарования, холодных воздух особенно болезненно ощущается чувствительной кожей.
— Мне нужно идти.
— Всего пятнадцать минут. Это ведь копейки.
— Сегодня тяжелый день. С утра ушел целый стол, не заплатив, и мне надо помочь девчонкам, чтобы покрыть недостачу.
— Я оставлю чаевые.
— Я уже сказала, куда можешь засунуть свои деньги!
— Тихо… Вишенка…
Господи, когда его пальцы мягко массируют кожу головы, я готова, как кошка, прогнуться и мурлыкнуть, подаваясь ласке, забыв обо всех обидах. Я так устала, шея и спина горят от напряжения и таскания тяжелых подносов. От нежного расслабляющего массажа по телу в прямом смысле идут мурашки.
— Просто помогаю… девчонкам… тебе… я же занимаюсь благотворительностью. Говорят, добрые дела помогают.
— Правда?
— Врут.
— Я не могу исправить то, что натворил папа. И не могу ее вернуть. Хотя и хотела бы. Если бы знала, что ты любишь ее…
— Я ее не люблю, — огорошивает ответ.
— Тогда что с тобой происходит?
— Не знаю.
И, чтобы прервать бесконечную череду вопросов, бывший снова меня целует. Я чувствую его возбуждение, под моей ладонью неистово бьется сердце. Кабинка ресторана — последнее место, где стоит сходить с ума, но я все равно схожу, забыв и о работе, и о том, что плотные шторки хоть и закрывают нас от всего мира, не являются надежной преградой.
Обычно в такие мгновения я становлюсь какой-то непривычной Юлей, не принадлежащей себе, но сейчас я, пожалуй, просто возвращаю крохи нежности, которые получила. Это наивное представление о мире, взгляд через розовые очки, но мне кажется, что если вернуть Милохину в десять раз больше тепла, чем он дал, то станет чуточку теплее.
А еще меня поразило… нет, скорее тронула забота о Машке. «Живу ради нее» — единственная мысль, которая долго держала меня на плаву. Я смотрю в голубые бездонные глаза и вижу ее же. Крошечный шаг, стиснув зубы, сжав кулаки, но ради Машки. Вернуть ей маму, оставить войну. Пусть не докричалась я, зато это сделала дочь, и за это я судьбе благодарна.
Вот такой вот конец.
С поцелуями, с пронизывающим до самых кончиков пальцев удовольствием. Я слышу, как бешено стучит сердце, кровь шумит в ушах, лицо горит, а губы слишком чувствительные для прикосновений грубых горячих пальцев.