16 глава
— Не кричи, ты разбудишь Машу! Эта дрянь не стоит ни единой слезы твоего ребенка, ясно?!
На миг мне кажется, что Даня сейчас меня ударит. В его глазах пылает пламя, оно разгорелось за считанные секунды и сейчас грозится уничтожить все на своем пути. Бывший подскакивает ко мне, сжимает мои плечи руками и несколько раз встряхивает.
— Не смей говорить о ней! Твой папаша ее убил! И ему повезло, слышишь, повезло, что он сдох раньше, чем я нашел доказательства этого!
Комната качается, перед глазами плывут темные круги — и я оседаю на пол. Эти слова теперь клеймо, я запомню их на всю жизнь, я никогда еще не слышала ничего, страшнее, разве что ледяное, полное ненависти, обещание навсегда разлучить меня с Машей.
— Я ведь не знала… Дань, я не знала.
— Да плевать.
Он равнодушно смотрит на меня сверху вниз. Надо подняться, но сил почти нет, а еще очень дрожат руки, и сердце пропускает удары, забывает собственный ритм.
— Прости. Я не хотела сделать тебе больно, я просто… это сложно объяснить, я никогда тебе не рассказывала…
Слова застревают комом в горле, я физически не могу рассказать ему сейчас о том, как доводила меня Даша. И еще мне кажется, что не имею права. Часть меня хочет вдребезги разбить эту хрустальную любовь всей его жизни, рассказать, какое нутро было у его обожаемой Иванченко, а другая часть умирает, с тоской понимая, что мне было бы легче, если бы слова про отца никогда не прозвучали. Если бы он остался в моей памяти как хороший человек.
И Дане будет легче с этой его проклятой любовью к мертвой девушке. В сражении с которой я проиграла еще тогда, в первый же день знакомства с Милохиным.
С трудом, но я поднимаюсь. Начинает дико болеть голова, хочется на воздух, вдохнуть кислород, оказаться в одиночестве.
— Мне жаль. Ее. То есть… мне жаль, что она умерла и что вы не смогли быть вместе.
— Черта с два, — все тем же металлическим голосом произносит бывший.
Я вскидываю голову.
— Что?
— Черта с два тебе жаль. Не прикидывайся понимающей и сочувствующей. Ты куда больше похожа на отца, чем хочешь показать. Иди к черту, Юля, я не хочу тебя видеть, я не хочу к тебе прикасаться, я не хочу, чтобы ты находилась рядом с моей дочерью. Я хочу, чтобы ты исчезла, ясно?! Раз и навсегда исчезла из моей жизни!
— Я не знала! — мой голос срывается на крик и уже плевать, проснется ли Маша, услышит ли свекр, мирно спящий на диване. — Я ничего о вас не знала, как и об отце, Даша…
— Я сказал не смей произносить ее имя! Не смей думать о ней! Все, что нужно, ты уже сказала! Большего мне не надо. Я повторяю еще раз: вон! Вали из этого дома, забудь сюда дорогу и забудь обо всех уговорах. Тебя в моей жизни больше нет. А Машка справится, она тебя забудет. Отложишься в ее голове как очередная подружка папы. Одной больше, одной меньше, так?
Я замираю, и весь мир замирает вместе со мной. Я уже слышала эту фразу от него, в точно таком же приступе яростной боли, которую без труда можно прочесть в голубой глубине его глаз. И я слышала эту фразу раньше, я…
Нет. Не слышала. Я ее произносила.
— Юль, ты точно на встречу выпускников не пойдешь?
— Вер, что мне там делать? Я универ не закончила. Да и видеть его не хочу. Каждый раз, как вспоминаю, сразу хочется помыться. Ненавижу каждый день, проведенный там, спасибо Иванченко. Надеюсь, карма есть и однажды ей больно прилетит ответка.
— Юлька… — Вера смотрит, чуть побледнев. — А ты не знаешь, да? Совсем ничего? Ее сегодня нашли. Застрелили и сбросили в реку, случайно принесло течением.
— Дашу?
— Ага. Захарова пост делала.
Я не знаю, что чувствую. Внутри поднимается старая обида, злость на унижения и травлю. Я помню, как Даша будто невзначай вылила в мою сумку стакан кофе, помню, как она лишила меня стипендии, стащив из деканата ведомость, помню, как она с подружками заперла меня в кабинке женского туалета и выключила свет. А еще помню, как ее дружок лапал меня, затащив в раздевалку в спортзале.
Воспоминания проносятся в голове, и я с ужасом понимаю, что мне ее не жаль. Любой нормальный… любой хороший человек бы сейчас испытал жалость или страх, а я... на короткий миг я думаю о том, что карма все же есть. И словно чужие губы произносят:
— Плевать. Одной больше, одной меньше.
— Ты слышал… — онемевшими губами произношу я.
— Иди домой, — глухо говорит он, отворачиваясь к окну.
— Слушай… я была расстроена, я не имела в виду, что рада ее смерти, я не знала, что ты слышишь, и что тебя это ранит, черт, да я даже не знала о вашем романе! И… да, я никогда не испытывала к Иванченко теплых чувств, мы учились на одном факультете и она была не самой приятной девчонкой. Ты не можешь отбирать у меня Машу только потому что я не воспылала нежными чувствами к твоей любовнице.
— Все сказала? — равнодушно интересуется бывший.
Мне хочется двинуть ему по лицу, заставить выйти из этого ступора, пусть даже в ледяную ярость, что бушевала в нем еще несколько минут назад.
— Я не горжусь тем, что ляпнула. И я была бы сдержаннее, если бы знала, что она для тебя важна. Но я любила тебя, слышишь, тебя, а не Иванченко! И понятия не имела о вас. Придумай мне, пожалуйста, другой грех. Можешь ненавидеть меня за преступления отца, за пять лет ненавистного брака, отбирать Машу, считая, что я недостаточно хорошая мать для нее. Но не смей заставлять меня платить ребенком за эту женщину.
Он не услышит или не захочет услышать, по крайней мере, сейчас. Это все равно, что спорить со стеной. Сейчас бывший напоминает мне самого себя в последние годы брака. Когда я спрашивала, как у него дела — он делал вид, что не слышит, когда пыталась о чем-то рассказать, он игнорировал и выходил из комнаты. Теперь я знаю, почему, но легче от этого не становится.
Чего я ждала? Справедливой причины для ненависти? Но ее нет и быть не может, я никогда не давала повода так люто себя ненавидеть.
Зато давал отец.
Верю ли я в то, что он убил Дашу? Раньше сказала бы, что это невозможно, а теперь не знаю. Отец не святой, долги и стервятники, кружившие надо мной после его смерти, подтверждают это. Но убийство? Что такого сделала Иванченко, что он организовал ее убийство? Уж вряд ли это страшная месть за нашу с ней войну в универе.
Милохин продолжает смотреть в окно, я не вижу его лица и не хочу видеть. Голова раскалывается от боли, мне жизненно необходимо обдумать услышанное. Я бесшумно спускаюсь вниз и выхожу из дома, несусь прочь, в то время как невыплаканные слезы отдаются болью в горле.
Уже у самого въезда в поселок понимаю, что телефону осталось жить минут пять, зарядки почти нет, и вызвать такси я не успею. Быстро пишу смску Вере с просьбой забрать — и экран гаснет, оставляя меня в одиночестве и темноте, у холодных ворот.
Закусив губу, я смотрю в сторону дома, но проклятая гордость не дает вернуться. Увидела ли Вера смс? Приедет? Проснется ли от звука? Я не знаю, но хочу надеяться.
Налички рублей четыреста, теоретически хватит на попутку. А на практике дорога достаточно безлюдная, до трассы минут тридцать пешком и… я нервно смеюсь. Если замерзну здесь, Даня, должно быть, будет счастлив. Даже организует похороны по высшему разряду, а после откроет бутылочку хорошего вина и выпьет за долгожданную свободу.
Боже… Даша продолжает мучить меня даже спустя столько лет!
Я не принимаю ненависть мужа, но, кажется, понимаю ее. Меня саму одолевают странные чувства, часть меня все еще любит отца, а другая готова ненавидеть всем сердцем. За то, что из-за него рухнул целый мир, за то, что он так и не стал отцом из детской мечты. За то, что умер, бросил меня и не может ответить на вопросы. За то, что не думал о будущем своего ребенка, ввязываясь в опасные игры с властью.
Обида за несправедливую ненависть бывшего сжимает сердце, но еще сильнее внутри все болит от того, что я причинила ему боль и даже не поняла этого. Разве можно не видеть, как человек, которого ты любишь, сходит с ума по другой? Почему я не увидела? Почему не ушла, когда еще можно было сделать это гордо и тихо?
Я порядком замерзаю, стоя на обочине. Похоже, придется идти к трассе и пытаться поймать попутку там. Ну, или возвращаться в дом, просить вызвать мне такси или зарядить телефон, но… не могу. Устала.
Накатывает какое-то странное равнодушие. Даже когда вдалеке появляется свет фар, я медленно поднимаю руку, внутри теплится лишь слабая надежда, что водитель остановится.
Останавливается. Из окна высовывается Вера, заспанная и недовольная, и кричит:
— Милохина! Ты меня неврастеничкой сделаешь! Садись в машину, быстро!
Мне не надо повторять дважды, я запрыгиваю в теплый салон и сразу же тяну заледеневшие руки к печке.
— Ну, ладно хоть одетая. Я думала, он тебя совсем на мороз выкинул!
— Да нет. Телефон просто разрядился. Я забыла о нем.
— И что? Эта сволочь не могла водителя вызвать?
— Он не знает. Я ушла… мы поссорились, и я громко хлопнула дверью. Фигурально выражаясь.
— Поссорились, — бурчит Вера. — Какое уникальное событие! В бардачке термос лежит, хлебни глинтвейна.
Горячее пряное вино согревает еще и изнутри. Я смотрю на пролетающие мимо темные деревья, вдыхаю запах корицы, имбиря и апельсина, и впервые в жизни не понимаю, что делать. У меня нет ни одного варианта, ничего, кроме тоски.
— Вер, скажи, я очень плохой человек?
— Чего?
— Я выяснила, почему Даня так вдруг изменился. У него был роман с Дашей. Потом ее убили. Помнишь, мы с тобой говорили об этом, и я сказала, что мне плевать? Он это слышал.
— А ты должна была алтарь ей соорудить? Или сдохнуть в процессе скорби? Чего он ждал-то, после того, что она тебе сделала?
— Он не знает. Я не сказала. Что толку теперь поливать дерьмом мертвую девчонку.
— Ну да, живую-то поприкольнее.
— Что делать-то, Вер? Он мне теперь Машку никогда не отдаст…
— Да ты все равно мой совет не послушаешь, — отмахивается Вера. — Но если тебе так интересно: забей. Забей на него на недельку-другую. Ты же знаешь его характер, дай ему перебеситься. Пусть подумает, подрочит там на свою Иванченко, а потом, когда отпустит, пообщаетесь.
— А Маша? Если он решит, что я отступилась?
— До пятницы время есть?
— Есть.
— Ну, вот в четверг вечером и звякнешь. А до этого времени — пропади! Отключи телефон, интернет, просто пропади и все. Юль, я тебе так скажу. Да, жалко мужика, такой смерти, как Дашке, никому не пожелаешь. Да, ему было хреново, ты ляпнула, не подумав, ему стало хреновее — ты виновата, я не спорю, надо следить за языком и все такое. Учитывая, что он в принципе к тебе прохладно относился из-за этого навязанного брака, допустим, это стало последней каплей. Но наказание должно быть соразмерно преступлению, верно?
— Наверное… не знаю.
— Ну, как не знаю? Убивать что ли теперь за пару ласковых в адрес бабы, которая, на минуточку, заслужила? Так что пусть справляется со своими страданиями. Не корми его эмоциями. Не злись, не психуй, не реви, не проси и не жалей. Пусть думает, что тебе на него плевать — и посмотрим, как запоет. Тем более что времени у тебя не будет. Я тут придумала, как тебе зарабатывать, не таская тяжеленные подносы…
Данил
В окно я вижу, как Юля стремглав проносится через сад и скрывается за воротами. Ее больше нет рядом, но в воздухе висит мятный запах моего шампуня, смешанный с легким тоном вишни. Запах, который еще полчаса назад возбуждал до предела, а сейчас медленно убивает.
Я помню, как пришел домой раньше, в то время как они с подружкой сидели в гостиной, обсуждая какую-то хрень. Я не вслушивался в нее, я хотел только добраться до кабинета и нажраться, потому что…
Блять. У нее не было никого, кто бы ее опознал, и я поехал в морг. Зная, что увиденное навсегда останется в памяти, все равно поехал, потому что какой бы сукой не была Даша, она не заслуживала полного забвения.
И я смотрел. И до сих пор смотрю в кошмарах на изуродованную женщину, которую когда-то любил. Иногда вижу вместо ее лица Машкино, иногда — Настино. Иногда она зовет меня оттуда, из блядского серого холодильника, обвиняет в том, что я не смог ее защитить. Ни ее, ни ребенка.
Я слышал брошенную легко, как обычную сплетню, фразу.
Одной больше, одной меньше…
Просто плюс один к статистике. Один труп. Одна сирота, связавшаяся с бандитами. Одна женщина, дочь человека, пустившего пулю в затылок Даше. Равнодушная, пустая женщина, рядом с которой я больше не мог оставаться.
А еще раньше я точно так же вернулся из больницы. Смотрел на Юлию, на жену, которую лишь формально интересовало, как дела на работе и каким цветом ей сделать маникюр. Смотрел и подыхал, а потом, запершись в подвале, выл, херача кием по бильярдному столу до тех пор, пока он не разлетелся в щепки.
— Если родится мальчик, назовем его Димкой, — щурится Даша, пытаясь дотянуться до ветки сирени.
— А если девочка? — хмыкаю я.
— То Машей. Красивое имя. Маша… Машенька. Машуня. Я бы тоже хотела, чтобы меня звали Машей. Хочу красивое имя…
— Маша, Даша — какая разница?
— Хм… да, ты прав. Лучше как-нибудь ярко… Азалия! Точно, я была бы Азалией! Круто?
Дашка смеется, оставляет в покое ветку и возвращается к стаканчику с мороженым.
— Идем к машине, я отвезу тебя домой.
— Ну, Даня-я-я, ну, давай еще погуляем? Пожалуйста! Пожалуйста! Умоляю!
— Даш, мне надо домой. Я приеду завтра, привезу тебе чего-нибудь. А сегодня переведу деньги на коляску.
— Милохин, скотина ты такая, ты думаешь, мне от тебя денег надо?!
— Боже, хватит! — морщусь я. — Даш, прекрати, мы уже об этом говорили. Я не отказываюсь от ребенка. Родится, сделаем ДНК-тест, я признаю его и будете жить в шоколаде. Это максимум, на который ты можешь рассчитывать.
— Потому что ты не бросишь свою малолетку? И вообще… ты охренел?! Какой ДНК? Ты мне не доверяешь? Ау, Даня, я тебя люблю вообще-то.
— Ну, между твоими «люблю» промежуток в пять месяцев. А детей, знаешь ли, и без любви иногда зачать можно.
— Ты ее любишь? — вдруг спрашивает она.
— Нет.
— Тогда почему с ней?
— Потому что я на ней женился. Она неплохая девушка.
— А я плохая?
— А ты отказалась от меня. Я не буду жить, вечно ожидая, что стукнет тебе в голову. Да и поезд давно ушел.
— Ну и дурак.
На глазах Даши появляются слезы и мне немного стыдно. Доводить глубоко беременную женщину до истерики… да блядь!
— Порядочный типа, ага. Верный. Сдохнешь в этом браке, Милохин! Ненавижу тебя!
— Даша, прекрати нервничать, для ребенка вредно!
Она отшатывается, когда я пытаюсь взять ее под руку.
— Да чтоб он не родился!
— Тебе надо к психиатру.
— Да! — орет так, что на нас оборачиваются прохожие в парке. — Надо! Юле твоей надо! И тебе! А знаешь, что? А я с ней пообщаюсь! Посмотрим, захочет ли она с тобой жить, когда узнает о ребенке! Ссышь рассказать, да? Страшно? Папочка-депутат обидит?
— Дашка, дура, замолчи! Успокойся, я сказал! Не нервничай.
— Пошел ты!
— Я пошел. Это ты вернулась. И теперь бесишься, что мужик к твоим ногам сию секунду не бросился. Ты себе сама проблемы все создаешь, понимаешь? Жила бы спокойно со мной. А теперь… оставь в покое Юльку. Она не виновата, что у тебя в голове хлебушек. На что ты надеешься? Мы зачали ребенка до того, как я вообще сделал ей предложение. Родишь, подтвердим родство — и…
Она вдруг охает и оседает на землю, я едва успеваю подхватить. Рука с кольцом, что я когда-то дарил, безвольно лежит на мокром после дождя асфальте. Вокруг толпится народ, кто-то вызывает скорую, сует мне в руки бутылку воды. Рядом, на крошечном солнечном уголке, медленно тает стаканчик с мороженым.
Почему-то я запоминаю его особенно четко, он въедается в память, становится часами, отведенными жить моему ребенку. Растает — и нет больше Димки. Нет кусочка души.