15 глава
Евгения ошибается, во всяком случае, в отношении Маши. Рисовать дочке нравится, она с упоением водит кисточкой по холсту, приходя в восторг от того, как ложатся мазки. Мы рисуем веселую собачку в траве. Я намечаю контуры, а Маша раскрашивает. Внимательно случает Евгению, которая каждый шаг показывает на большом холсте у себя, и, высунув от напряжения язык, пытается повторить.
Собачка получается отличной, немного кривоватой, но очень веселой и мультяшной. Машка хихикает от восторга, когда я тонкой кисточкой рисую пёселю усы. Привести ее сюда было хорошей идеей: я могу держать свою девочку на руках, гладить по мягким волосам, пока она сосредоточенно рисует траву, направлять ее крошечную ручку. Тосковать по славным временам, когда мы вместе мастерили что-нибудь в садик.
— А теперь можете подписать картину. Или на обороте написать пожелание, если кому-то хотите ее подарить.
— Машунь, кому подаришь картину?
А я ведь знаю ответ.
— Папе!
Папе… моя ж ты маленькая, ласковая малышка.
— Давай подпишем.
— Ты подпиши, ты класиво пишешь!
Приходится мне взять ручку и на обороте холста как можно красивее вывести пожелание, под диктовку Маши.
— Папочка, — сопит дочка под руку, — мы тебя очень любим.
Я замираю над холстом, физически не могу это вывести, но Маша настойчиво меня пихает.
— Мама, пиши! Я хочу печеньку!
Остальные дети уже вовсю лакомятся чаем с печеньем, довольные собой. Я быстро дописываю пожелание и отпускаю Машу немного поиграть с ребятами. Наши часы с ней пролетели незаметно, я чувствую, как щемит сердце от того, что вскоре придется ее вернуть. И снова жить до пятницы, считать дни до встречи с дочерью.
В машине мы играем в ладошки, я слушаю стишок, который Маша разучила на праздник осени и восхищаюсь картиной. Дорога из города до дома раньше казалась невыносимо долгой, а сейчас ощущение, что она пролетает за один миг.
Я выхожу из машины, вытаскиваю Машку, но, вопреки ожиданиям, из дома не выходит няня, чтобы нас встретить. Оборачиваюсь к водителю:
— Мы приехали рано?
— Нет. Время ровно восемь.
— Почему никого нет?
— Не знаю. Я не получал указаний.
Пожав плечами, я толкаю калитку забора и, к моему удивлению, она открывается.
— Ну, пойдем, мы не гордые.
Я так давно не была в этом доме… не думала, что еще хоть однажды меня пустят на его порог. Но вот я поднимаюсь по ступенькам и стучу в дверь, ожидая увидеть экономку, уже готовясь к привычному, хоть и все еще обидному взгляду с примесью жалости и смущения.
Но мне открывает Даня.
— Это ты… — говорит он, словно не ждал меня.
Может, у него куча работы, и бывший забудет об уговоре?
— Я привезла Машу. Думала, нас встретит няня.
— Папа, это тебе! — Машка тут же протягивает ему картинку. — Это мы с мамой нарисовали!
— Заходи, — кивает Милохин.
Я мнусь на пороге дома, не хочу туда входить, не хочу снова окунаться в прошлое, еще сильнее вязнуть в болоте.
— Зайди, говорю, сегодня я хочу провести ночь дома.
Намек понятен. Сделав глубокий вдох, я вхожу внутрь, все еще держа Машу на руках, хоть она уже и безумно тяжелая. Еще полгода — и я не смогу ее поднять.
— Ну-ка, давай посмотрим, что ты мне здесь нарисовала. — Даня опускается на корточки, когда я ставлю дочь на пол. — Какая собака красивая.
— Ты мне купишь такую же? Купишь, да?
— Мы уже говорили. За собакой некому ухаживать, вот пойдешь в школу — обсудим еще раз.
Машка тоскливо вздыхает, и я ее очень понимаю. Я вместе с ней просила собаку еще когда мы жили вместе, и уж у меня-то времени на уход было в достатке. Просто Даня не любит животных в доме, и с этим всем приходилось мириться. Только зря он надеется, что Машка до школы забудет о собаке — я мечтаю о ней двадцать лет.
— Я думала, нас встретит няня, — говорю, пока Маша возится с ботинками.
— Она заболела и не вышла.
— Значит… — у меня екает сердце. — Все отменяется? Ты сегодня с Машей?
— Уложи ее и спустись в гостиную, — говорит Милохин. — Я не хочу отказываться от удовольствия из-за чужих больничных.
Странно, но я одновременно испытываю и радость и досаду. Радость от того, что проведу с Машкой лишний час, снова уложу ее спать, как и раньше, пока я была нормальной мамой, а не... пятничной. А досаду от того, что близость Дани даже не откладывается. И здесь, в доме, где мы так долго вместе прожили, все будет сложнее. Хотя неделю назад я и до глубины души оскорбилась сауной. Сейчас, пожалуй, я бы даже обрадовалась ей.
- Раз уж ты рискнул и впустил меня в дом, хотелось бы принять душ. Я так-то с работы.
— Ванная в моей комнате к твоим услугам. Вторая дверь налево, сразу после лестницы.
Отвернувшись, я улыбаюсь. Даня переехал в другую комнату, не захотел оставаться в той, где мы жили. Сбежал, спрятался от воспоминаний. Сначала вычеркнул из своего мира не только меня, но и все напоминания обо мне, а потом… ярким маркером снова вписал мое имя.
И все же какие волшебные минуты, когда я могу заботиться о Маше. Искупать ее, расплести косичку, причесать мягкие светлые волосы, переодеть дочь в забавную пижаму с совятами и принести ей стакан теплого молока с печеньем. Читать ей сказку на ночь и мысленно уговаривать мироздание продлить чуть-чуть мгновения, дать мне еще минуту… еще страничку, еще одну маленькую главу.
— Мамочка, а ты будешь жить с нами? — спрашивает Маша.
У нее уже закрываются глазки, слишком много впечатлений для одного дня маленькой пятилетней девочки.
— Нет, солнышко, я пришла в гости. Мне скоро на работу, но в следующую пятницу мы с тобой снова куда-нибудь сходим.
— Лисовать?
— Может и рисовать, малыш. Посмотрим. А теперь засыпай.
— Включишь звездочки?
— Конечно.
Я и сама готова лечь рядом с дочерью и смотреть в потолок, засыпать под проекцией Млечного Пути. Но вот Маша отрубается, едва я гашу свет, и причин оставаться в комнате дочки больше нет. Как же не хочется расставаться с ней на целую неделю!
Но, может, я успею поцеловать ее утром, перед уходом. Это будет уже чуть больше, чем было на прошлой неделе. Надежда, что я отвоюю хотя бы треть Машкиной жизни, все крепнет.
Так странно ходить по дому, который долгое время был родным, и понимать, что отныне у тебя прав не больше, чем у гостя. Я долго рассматриваю спальню Дани, но кроме фотографии Маши на тумбочке ничто не свидетельствует о том, что в спальне кто-то живет. Хотя, с другой стороны, что я ожидала? Фото Иванченко? Мою фотографию, прилепленную на мишень для метания дротиков с дыркой на глазу?
Плевать. Я больше не могу обо всем этом думать. Поэтому возвращаюсь в коридор, достаю из шкафа экономки чистое полотенце и иду в душ. Горячие струи воды смывают накопленную за день усталость и запахи ресторана. А вот краски отмываются с трудом, скорее скорябываются, и от ногтей на коже остаются красные полосы.
Приходится вымыться шампунем Милохина, и на миг кажется, что он рядом. Вот он, его запах, окутывает меня, впитывается в кожу. Если закрыть глаза, может почудиться горячее дыхание возле уха.
Я вздрагиваю, открываю глаза… но в ванной никого нет.
А когда выхожу в спальню, дверь открывается, впуская Даню.
— Ну вот, — сокрушается он. — Не успел. Хотел к тебе присоединиться в душе… ну да ладно.
Даня в мгновение ока оказывается рядом со мной, притягивая к себе, не обращая внимание на влажное полотенце. Которое, впрочем, тут же падает к ногам. Оказавшись совершенно обнаженной, я задыхаюсь, не то от совершенно лишнего смущения, не то от жара, что исходит от бывшего мужа.
— Скучала по мне, Вишня? — хрипло тянет он.
И рассматривает меня… словно ищет изменения или выбирает кусочек повкуснее.
— Как прошло твое свидание?
Проводит пальцем по щеке — и я уплываю, сознание превращается в сладкую вату. Легкую, воздушную. Хочется закрыть глаза и отдаться во власть этой нежности. Пусть притворной, пусть прелюдии к основной игре, пусть наутро будет плохо и тоскливо, зато сейчас… закрыть глаза и представить, что я любима.
— Ну же, Вишенка, я задал вопрос. Как твоя встреча с тем врачом? Расскажи мне…
— Какая разница? — я хмурюсь.
А меж тем руки Милохина повторяют контуры позвоночника, отчего в коленях появляется странная слабость.
— Мне очень интересно. Он тебя поцеловал? Вишенка… я спрашиваю, вы целовались?
— Нет! — выдыхаю я.
— Хорошо, — мурчит, словно сытый кот. — Потому что ты моя… потом… однажды, когда я тебя отпущу…
— Можешь сроки обозначить? — поднимаю голову. — Я в календарике отмечу.
Потом мы целуемся.
Это так странно и почти привычно, хотя все еще безумно. Каждая клеточка моего тела горит, а ведь это всего лишь поцелуй и неторопливые поглаживания спины. Но чувствительность повышается в разы, а еще сейчас меня не отвлекает боль, и черт… лучше бы отвлекала, потому что я себе уже не принадлежу, я как глина в умелых горячих руках, подаюсь на любое движение, не могу и не хочу сопротивляться, а еще…
А еще в тот момент, когда я запускаю руки в светлые жесткие волосы бывшего мужа, притягивая его ближе, заставляя углубить поцелуй, снизу доносится какой-то грохот.
— Это кто? — шепотом спрашиваю я, отстранившись.
— Маша?
— Она спит.
— Тогда хрен знает. — Милохин удивлен. — Сейчас выясню.
— Нет! — Я хватаю его за руку в идиотском приступе отчаянного страха. — Не надо!
— Не дури, охрана на посту, надо выяснить, какого хера они ворон ловят.
Он идет к двери, и я порываюсь было следом, но тут же понимаю, что совсем голая — и бросаюсь к постели, где оставила одежду. Натягиваю джинсы, футболку и прямо босиком несусь вниз, а сердце стучит от страха. И зачем я туда спускаюсь? Меня ведет какой-то совершенно иррациональный страх. Его нельзя сформулировать и описать, его можно только прочувствовать.
— Р-р-ребенок! — слышу я пьяненький и безмятежный голос прежде, чем влетаю в гостиную. — Я пр-р-ришел!
Господи… это его отец. Всего лишь свекр… у него всегда были ключи от дома, правда, на моей памяти он ни разу ими не пользовался.
— Зачем? — мрачно интересуется Милохин.
— А мне домой… ой… фу-у-ух… нельзя. Я на ковер того… ну, как Рекс в прошлом году… Никитична сказала, еще раз ковер загадим — убьет! Так что я к тебе… переночую тут на диване, а прилетит этому, как его…
Свекр впадает в задумчивость.
— Рексу, — подсказываю я.
Вячеслав Васильевич с трудом фокусирует на мне взгляд.
— О… дети. Какие вы дети. Ма-а-аленькие еще. Глу-у-упые.
— Мне вообще тридцать шесть.
А мне весной двадцать шесть, но я молчу. Есть шанс, что свекр меня не узнал и наутро не вспомнит. И этому человеку я доверила жизнь Дани! Вот как можно рассчитывать на его защиту, если он боится собственную экономку, которая за ковер может на тот свет отправить?
— Как это… ик… не маленькие… да вы на себя посмотрите! Один разрисованный… вторая разноцветная. Ой, дети-дети…
И с протяжным тоскливым «эх-х-х» Вячеслав Васильевич падает на диван.
— Все, — Милохин с полминуты мрачно взирает на отца, а затем поворачивается ко мне, — можешь собираться домой. У меня больше не стоит.
— Какой ты чувствительный мальчик, — фыркаю я. — Чувствительный и разрисованный… Думаешь, снова Марьиванна отшила?
— Я бы на ее месте уже ему дал, — бурчит Даня.
Отношения его отца с учительницей младшего сына Коля — анекдот семьи Милохиных. Оставшись без жены, Милохин-старший несколько лет горевал, а потом вдруг влюбился. Коля был хулиган — оторви и выбрось, с самого детства давал прикурить и нянькам и учителям. Обычно все вопросы его поведения решались через текущую няню, но вот в школу пришла работать молоденькая, только что из педа, учительница с классическим именем Мария Ивановна. Получила свой пятый класс в руководство и впечатлилась талантами Николая Милохина. Ошарашенная девушка добилась аудиенции самого Вячеслава Васильевича. Разъяренный такой наглостью обслуживающего персонала
Милохин-старший явился в школу и…
Влюбился по самые помидоры. Бедная Марьиванна не знала, куда деваться от поклонника, который в буквальном смысле не давал ей прохода. Все отказывала и отказывала, а Милохин, как благородный рыцарь, все подкатывал и подкатывал, разве что периодически меняя коней.
Колька уж давно закончил школу, Марьиванна перестала быть зеленой училкой с глазами испуганной лани, а Вячеслав Васильевич все надеялся и верил. И не забывал раз-два в месяц заезжать к возлюбленной в надежде на снисхождение. По-моему, у них даже пару раз что-то получилось, во всяком случае, на свидание они сходили.
Но воз и ныне там: Милохин-старший нет-нет да заедет к Марьиванне, та его пошлет — и он запивает горе коньяком. Вот только на диване у сына ночует впервые… А так вообще он не пьет. И по бабам не бегает. Ну золото, а не мужик, и чего этой Марьиванне не хватает? Надо взять у нее мастер-класс.
Мы возвращаемся в спальню под богатырский храп свекра. Ни о какой бурной ночи речь уже не идет, и я даже не знаю, ощущаю разочарование или облегчение. Пожалуй, разум однозначно выдыхает, а вот тело… тело ломит, как при гриппе. Мне не нравится это чувство, оно порождает ощущение несправедливости, а еще толкает на глупости.
Например на безрассудный вопрос:
— Дань, можно я кое-что спрошу? У тебя… у тебя с Дарьей Иванченко что-то было?
Он замирает в дверном проеме, прожигает меня взглядом. Или мне кажется, или в последнее время в нем куда меньше ненависти, чем раньше. А может, Даня устал. Невозможно так долго и всей душой кого-то ненавидеть, это чувство отнимает все силы. Уж я-то знаю, я пытаюсь заставить себя его почувствовать каждый день.
— С чего ты вдруг о ней вспомнила?
— Так, нашла кое-что в бумагах отца.
— Что?
— Сначала ответь на вопрос.
— Я не хочу об этом разговаривать.
— Считаешь, я не заслужила правду?
— Прости? Правду? Какую, мать твою, правду ты сейчас от меня требуешь?
— У вас был роман!
— Ну, был. И что с того?
Не знаю, почему произнесенная вслух фраза оказывает эффект сродни удару по голове. Я ведь поняла это, едва услышала о том, кто скрывается за именем Азалии. Поняла, что муж изменял мне с девушкой, которая снилась в кошмарах, которая превратила в ад мою учебу.
Я так и не узнала, за что Иванченко меня ненавидела, но запомнила каждую ее издевку, некоторые из которых выходили далеко за пределы веселых розыгрышей. Никак не получается представить ее рядом с Милохиным.
— Что с ней случилось?
— Какая разница? У нас был роман до свадьбы.
— До? И… почему он закончился?
— Я сделал ей предложение. Она отказалась. Все очень просто, прошла любовь — завяли помидоры.
— И ты женился на мне.
— Да. Я женился на тебе. Что, как видишь, стало ошибкой.
— Не говори так. Маша — не ошибка. Наверное, ты был бы счастливее, родись она у Даши, но…
Я отскакиваю от бывшего мужа, когда тот практически рычит:
— Не смей о ней говорить!
— Что… прости? Не сметь говорить о твоей бывшей или о моей дочери?! Даня, очнись! Забудь на минуточку о том, как я тебя раздражаю, неужели я не заслужила хотя бы знать, за что моя чертова жизнь рухнула!
— Нет!
Одним движением в порыве ярости Милохин сносит с ближайшей полки какие-то книги и статуэтку. С грохотом она раскалывается на кучу обломков, и они поблескивают в слабом свете люстры.
— Нет, мать твою, ты нихрена не заслужила, слышишь?! Вон! Пошла вон из моего дома, я не хочу тебя больше видеть!