13 глава
К тому же мне и вправду надо очистить голову и перестать думать о Даше, Юле и болоте, в которое я сам себя загнал.
Центр вечером воскресенья не так уж многолюден. После ужина мы бредем по проспекту, Настька болтает о своем, фигурно-женском. Кто у кого шил платье, кто есть конкурент на будущем этапе, кто победит на чемпионате в декабре и как на следующий год ей нужно обязательно выйти во взрослые.
— Дань, ты меня хоть слушаешь?
— Да, ледышка, я тебя слушаю. На следующий год будем думать, что с тобой делать и как продвигать.
— В инсте обосрали мой костюм, — дует губы сестра. — Сказали, я в нем как корова с панели.
Я морщусь. Настька — красивая, компонентная и талантливая спортсменка, но, будь моя воля, я бы давно уже прекратил ее занятия, пусть и с сожалением об утраченных возможностях. Пиар-агент, которого я нанял, ежедневно вычищает из сети тонны хейта и мерзостей. Молоденьких девчонок, пятнадцатилеток, которые борются за медали, под микроскопом рассматривают и обсуждают, не стесняясь в выражениях.
Мне хочется спрятать Настьку от этого мира потреблядства, где всем кажется, будто спортсмены обязаны развлекать публику, будто можно просто так написать в личку несовершеннолетней девчонке, что она бездарная корова и ее потолок — одиннадцатое место из десяти.
Но это часть жизни, часть спорта, и с этим приходится мириться.
— А можно мне на следующий год лезвия вилсоновские?
— Можно, если все будет нормально.
— А костюм от Сатоми?
— Сестреныш, не наглей. Давай ты сначала выйдешь во взрослые, что-нибудь там займешь, а потом и костюм получишь, и лезвия, и даже личную заливочную машину, будешь на ней ездить и соперниц давить.
Настька смеется, прыгает вокруг меня, картинно размахивая руками — движения из ее программы. А я, пожалуй, давно не был таким расслабленным и спокойным. Вечер уже холодный, совсем скоро нагрянет зима. Но листья еще желтые, и в лучах заката центр очень красивый. Дома ждет Машка, сегодня я обещал смотреть с ней «Гарри Поттера» в третий раз. Точнее, она будет смотреть, я — сидеть рядом и работать, и все будет нормально.
— Это что, Юлька? — вдруг хмыкает Настя.
Я смотрю туда, куда показывает сестра, и чувствую, как из-под ног уходит земля. Да, это бывшая. С каким-то мужиком, бредет по улице, что-то ему активно рассказывает. Они направляются прямо к небольшой кофейне и заходят внутрь.
— У нее новый бойфренд? Ничего себе. Симпатичный. Кстати, почему она не заходит?
— Вот сейчас сама и спросишь, — говорю я, беру сестру за руку и быстро направляюсь к дверям кофейни.
Юлия
Я прошла, наверное, миллион шагов и если сейчас не упаду в кресло, то умру. И завтра на работу не выйду, останусь умирать от голода и отваливающихся ног. Когда, наконец, сажусь, блаженно улыбаюсь. И не надо мне никакого кофе, только сидеть в мягком кресле, вдыхать божественный аромат выпечки и наслаждаться восхищенным взглядом.
Олег — это не Данил. Это другой мир, и я не могу сказать, что он хуже того, в котором я выросла. Здесь нет личных водителей, пафосных дорогих ресторанов. Здесь вместо обеда — ролл с курицей и стаканчик смузи на ступеньках в парке. А вместо ужина кофе в крошечной уютной забегаловке из тех, где нужно самой подходить к кассе и делать заказ.
— Ты уверена, что не голодна? Как врач я категорически не одобряю такой режим питания.
— А как турист?
— М-м-м… как турист хочу вон тот бейгл с семгой.
— Да, я бы тоже не отказалась.
— Кофе?
— Латте. Или его врач в тебе тоже не разрешает?
— Его — разрешаю. А вот эспрессо бы рука не поднялась заказать.
Я смеюсь, когда он приносит на подносе латте, бейгл и тирамису для меня, а себе тот самый эспрессо.
— Что? Что ты улыбаешься? — спрашивает Олег. — Имею право. Между прочим кофе — топливо для врача.
Да, это не Данил. Вряд ли от него хоть кто-то вообще дожидался такого заинтересованного взгляда. Вряд ли он носил кому-то кофе и катал на колесе обозрения в парке.
И все же мне немного неловко. Вчера я была с другим мужчиной, спала с ним, а сегодня гуляю по городу с Олегом, и ведь он наверняка надеется на что-то большее, а я даже не знаю, как объяснить, почему он мне нравится, но быть рядом я вряд ли смогу… на данный момент. В таком не признаешься.
— Ты в порядке? Не вкусно? Давай пойдем куда-нибудь еще?
— Нет, я… о, господи!
Я готова вжаться в кресло, сползти под стол и там умереть от страха, потому что в кофейню входит Даня. За ним Настька — сестра, за год, что мы не виделись, она стала совсем тростинкой, готовится к соревнованиям. На экране — а я все еще смотрю каждый ее выход на лед — она не такая хрупкая.
Это небольшая кофейня, здесь негде прятаться, к тому же бывший мгновенно меня замечает и направляется прямо к нам.
— Ну, все… сейчас начнется. Олег… я заранее извиняюсь, правда.
— Доброго вечера, — с кривой усмешкой здоровается Милохин. — Какая неожиданная встреча. Не знал, что у тебя выходной. Представишь приятеля?
Спокойно… не будет же он устраивать скандал при родной сестре. Настасью Даня любит всей душой, это единственный человек на всем свете, за которого он порвет любого. Ну, может, еще есть Машка. Мне, по крайней мере, хочется верить в это.
— Это Олег, мой друг. Олег, это Даня…
— Муж. — Милохин жмет ему руку.
— Бывший муж, — с мягкой улыбкой поправляет его Олег.
— А вы?
— А я врач. Нынешний, вашими стараниями.
Бывший зеленеет, я закрываю ладонью глаза и мечтаю провалиться сквозь землю и никогда больше не появляться в этом городе. К счастью, неловкую и довольно напряженную паузу разбивает Настя.
— Юлька! — Она подсаживается за столик. — Ты чего не приходишь?
— Прости, солнышко, работы много, дел всяких. Но я трансу с этапа смотрела, поздравляю, красотка невозможная!
Настасья краснеет от удовольствия, а я в ответ на вопросительный взгляд Олега поясняю:
— Настя — фигуристка, юниорка. Победила на этапе гран-при, через несколько недель будет еще один. Очень круто катается.
— Как здорово. Настя, поздравляю, очень красивый вид спорта. Моя мама любит…
— Вы живете с мамой? — ласково интересуется бывший.
Я не выдерживаю и под столом пинаю его ногу.
— Нет, я живу один. Хотя в последнее время подумываю о семье.
— На зарплату врача не пошикуешь.
— Именно поэтому я и присматриваю работу в Москве. И платят больше, и жизнь, знаете ли, совсем другая.
Я поражаюсь тому, как Даня умеет резко обрывать разговор. Кажется, последнее слово за Олегом — но вот бывший встает и бросает мне.
— Пошли, покурим.
— Я не курю.
— Значит, подышишь свежим воздухом.
— И вы не курите, — сообщает ему Олег. — Для сердца очень вредно.
— Учту.
Я умоляюще смотрю на Настю, которая сидит с открытым ртом, переводя взгляд с брата на меня и обратно. К счастью, сестричка у бывшего смышленая: она быстро поворачивается к Олегу и начинает щебетать:
— Ой, а вот вы доктор, а скажите пожалуйста, почему все-таки мельдоний внесли…
Я вслед за Даней иду к выходу и оказываюсь на уютной почти безлюдной улочке. Да как мы вообще здесь встретиться умудрились? Я что, проклята?!
— Вишня, ты ничего не хочешь мне сказать?
— Мы в разводе.
— И что? — усмехается Милохин. — Это повод не поздравлять меня с днем рождения?
— А… я забыла…
Я замираю, потому что в голове диссонанс. Выходя на улицу я готовилась к борьбе, а не упреку в забытом дне рождения. Хотя, если подумать, чего он хотел? Смски «желаю счастья, здоровья, Пух»? Подарка? Могу сделать скидку на американо по карточке сотрудника.
— Интересный какой ты подарок мне приготовила. И что же это за хрен?
— Я тебе все сказала. Это Олег, он врач, мы познакомились, когда лежала в больнице. А в нее я угодила после того, как ты меня бросил валяться на улице без сознания. Видишь? Кто-то подобрал!
— Да, я заметил, что «кто-то». Нахрен он тебе сдался? Мечтаешь жить на зарплату врача?
— Нет, на зарплату врача и официантки. Все лучше, чем на зарплату просто официантки.
Глаза Милохина темнеют — он или злится, или ревнует, а я нервничаю сильнее и если бы не оставленные в кафе Настя с Олегом, уже бы сбежала, затерявшись на узких уютных улочках. Я почему-то не могу долго выдерживать его такой взгляд, вообще не могу оставаться спокойной в присутствии бывшего мужа.
— У вас серьезно?
— Тебя это не касается.
— Да ну? Давай напомню, что ты со мной спишь. Мне бы хотелось знать, с кем кроме меня. Вдруг заразу притащишь.
— Так предохраняйся! — рычу я и бью Даню в плечо, хотя ему мой удар — как укус комара носорогу.
— Серьезно, Вишня, что ты в нем нашла?
— Хочешь знать, что я в нем нашла? Того, чего в тебе никогда не было! Он на меня смотрит по-доброму, понимаешь? С ним весело. Легко. Интересно. Он внимательный, тактичный, сдержанный, я ему нравлюсь, в конце концов! Да плевать, что в нем, главное — он не ты! Как ты не поймешь? Чего ты ждешь, Даня? Что я буду жить от пятницы до пятницы, когда тебе снова приспичит поразвлечься? Как ты не поймешь, что рядом с тобой невыносимо! Мне больно! А тебе плевать, главное, что тебе весело! А Олег…я его не боюсь, понимаешь? Этого уже достаточно.
Он притягивает меня к себе, не оставляя шансов вырваться, я чувствую на пояснице стальные пальцы, безуспешно пытаюсь их разжать, но ничего не выходит. И я близко, безумно близко, в мой мир, чуть было потеплевший, снова врывается его холод. Я чувствую запах, напоминающий о прошедшей ночи, и не могу остановить вал воспоминаний. Сны смешались с образами и воспоминаниями, стерев границу между реальностью и тем, что нарисовала фантазия. Я знаю, что нежность и медленная чувственная ласка мне, скорее всего, приснилась, но почему-то проклятое сознание никак не может это принять и угодливо, будто издеваясь, подкидывает отголоски удовольствия, от которых сжимается низ живота.
— Ты моя, Вишенка.
— Ты меня бросил. Выставил на улицу.
— Ты сама ушла.
— А должна была остаться и развлечься с твоей подружкой? Ты уже знал, что разведешься со мной. Все пять лет, наверное, знал, а я, как идиотка, верила в нормальную семью.
— Ничего нормального в этой семье не было.
— А Маша?
Меня вдруг накрывает страхом. Потому что если он не любит ее, если не считает Машку частью себя, если и на нее перекидывается его лютая ненависть к нашему браку… этого я боюсь больше всего на свете, больше любой, самой изощренной пытки. Безграничная слепая любовь к ребенку — та черта Данилы Милохина, которая заставляет меня рыть носом землю в поисках ответов.
— Маша это другое. Она моя дочь.
— Моя тоже, если ты не заметил. Я не икубатор, который высидел для тебя яйцо, Милохин!
— Да… — Он словно не со мной, смотрит куда-то поверх моей головы, но сжимает меня все еще крепко, вдавливая в свое тело. — Она о тебе говорила.
— Что? То есть… нет, погоди…
Я не верю, что Даня признал мое право на ребенка. Ни за что не поверю, что до него вдруг дошло! И хоть это самое большое мое желание, я давно избавилась от наивных иллюзий — их разбили вместе с сердцем, а осколки растоптали ногой. Меня совершенно некстати разбирает смех.
— Только не говори, что сейчас предложишь мне встречу с Машей, чтобы я ушла от Олега!
— И ты уйдешь? — переводит взгляд на меня. Лицо серьезное, но в глазах пляшут веселые искорки.
«Тараканы костер развели», — вдруг совершенно не к месту появляется мысль.
— Уйду. Я использую любую возможность встретиться с Машей, ты ведь знаешь. Уйду со встречи, прерву с ним общение, буду спать с тобой там, где ты пожелаешь, в нужной позе, стиснув зубы. Ты все это знаешь, Даня. А потом ты наиграешься, и я буду сидеть на руинах собственной жизни, никому не нужная. Давай, выставляй свое условие.
— Не буду, — вдруг удивляет меня ответ.
Я даже от накатившей внезапно тоски избавляюсь в один миг.
— Что? В чем подвох?
— Ни в чем. Возвращайся к своему Айболиту, а я еще Настьке обещал покатать ее на фуникулере.
Рот открывается сам собой.
— Что ты на меня так смотришь? Знаешь, Вишня, я, кажется, начинаю тебя узнавать. Давай, иди к своему врачу, гуляй с ним, попивай кофеек. Только не забывай, что вчера ты была со мной — и в следующую пятницу будешь тоже. Ты не сможешь спать и с ним и со мной, ты слишком наивная принцесска для этого. Папина дочурка, выросшая в высокой башенке, охраняемой драконом. Но иди… попробуй. Я в тебе не сомневаюсь. Только вот еще что… я хочу подарок на день рождения.
— Куплю тебе литр кофе.
— Нет, я хочу поцелуй. Обычный деньрожденный поцелуй.
Обычный? У него не бывает ничего обычного, у него вся жизнь подчинена борьбе. Не то с собой, не то с окружающим миром. И эта просьба — борьба. Со мной, с Олегом, с собой, наконец. Мне хочется рычать, я прекрасно понимаю, что бывший прав. Я не из тех, кто спит с двумя сразу, искусно привирая обоим.
— Просто поцелуй — и вы уйдете, не устроив скандал?
— Ну, только если твой ручной рентген не бросится в атаку. Я вообще не бью слабых, но для тупых делаю исключение.
— Я запомню этот день, как единственный, когда ты ревновал, Милохин.
— Подарок, Вишенка. Хочу подарок.
Я закрываю глаза, приподнимаюсь на цыпочки и прикасаюсь к его губам своими. Губы твердые и холодные, а сам он стоит, не двигаясь, только прижимает меня к себе. Я теряюсь… не знаю, что делать дальше, не умею его целовать. Не вообще не умею целоваться — а не умею именно его, не знаю, способна ли вообще подарить ему поцелуй, который понравится. И хочу ли…
Я помню наш первый поцелуй, в машине, у ворот родительского дома. Как я испугалась напора и отпрянула, а он улыбнулся и извинился. «Прости, я давно не ходил на свидания. Я буду нежнее, ладно?». И я поверила. А он и вправду был, целовал осторожно, пока я не привыкла, пока не научилась.
И вот мы будто откатились на несколько лет назад, и я снова боюсь к нему прикасаться, боюсь его напора. Только учить сейчас меня будут жестко и без права пересдачи.
А когда бывший отвечает, когда языки сплетаются и горячее дыхание опаляет мои губы, сладкий спазм внизу живота становится нестерпимым — и такому меня никто не учил. Никто не учил дышать, когда в легких закончился воздух, никто не учил оставаться холодной, когда сильные руки мягко перебирают волосы, гладят шею. Когда одновременно и больно, и сладко, и накатывает нестерпимая нежность к мужчине, которого я себе придумала, которого так и не случилось.
Все заканчивается банально: уставшие и еще не зажившие ноги подкашиваются — и я едва не падаю, не удержавшись на носочках. Щеки горят румянцем, руки дрожат — и я отворачиваюсь на долгие две секунды, за которые делаю судорожных вдох.
— А вот теперь иди к нему, — хрипло говорит Милохин.
Перед тем, как вернуться к Насте и Олегу, я захожу в туалет и долго умываюсь ледяной водой. Я хочу смыть румянец со щек, успокоить припухшие губы, смыть его запах, не чувствовать вкус. Хочу надеяться, что Олег ничего не заметит.
Но в зеркале отражается совершенно растрепанная Юля. И дело не столько во внешности: волосы можно причесать, а следы поцелуя замазать блеском для губ, сколько в том, что я еще чувствую на себе его руки, а если закрою глаза — переживу все заново, еще раз с теми же ощущениями, и это ужасно выматывает.
Милохин меня отпустил, но кажется, что поводок стал только короче.