12 глава
Юлия
Я просыпаюсь рано, будильник еще не трезвонит, но спать уже не хочется. Вернее, я бы, может, и уснула бы, но надо собираться на работу, а еще я не смогу спокойно вернуть голову на плечо Милохина и снова отрубиться.
Я вообще не хочу лежать в его объятиях, сейчас я сгораю от такого стыда, что больше всего на свете мечтаю оказаться где-нибудь в антарктиде, среди пингвинов и полярников. Воспоминания о прошедшей ночи убивают меня. Это нестерпимое, дикое чувство — я ненавижу себя за очередную несдержанность.
Несколько часов перед тем, как заснуть, помню с трудом, но того, что помню, достаточно. Помню, как отвечала на поцелуй и мысленно умоляла продлить мгновение хотя бы на несколько секунд, потому что эта — пусть напускная, пусть искусственная — нежность, она достает до самого нутра, выковыривает из панциря глупую наивную девочку, которая верит в бабочек в животе и «пока смерть не разлучит вас».
Бабочки в животе… о да, я знаю это чувство, но до сих пор я не знала, что оно может быть таким сильным, до болезненного спазма, до тошноты, нехватки воздуха и полного растворения в мужчине. Мне хватает того, что помню. Удовольствие помню… это уже повод для самобичевания.
Милохин спит, положив руку на подушку, где еще несколько минут назад спала я. Несколько минут я смотрю на него и удивляюсь тому, как сон меняет черты лица. Когда в глазах не светится ненависть, когда губы не кривит язвительная усмешка, он красивый. Мне до покалывания на кончиках пальцев хочется прикоснуться к его татуировке, но еще больше — узнать, что она означает. И почему он ее сделал.
— Куда ты собралась в такую рань? — сонно спрашивает бывший, когда я натягиваю джинсы и застегиваю кардиган.
— На работу.
— Я тебе за ночь заплачу. Спи.
Наваждение проходит. Милохин даже во сне Милохин, и если ночью меня буквально искупали в нежности — это он перепил. Потому что до этого он трахал меня в сауне и при всей нелюбви к этому слову, иначе не скажешь.
— Козлина.
— Угу. Закажи завтрак.
— Сам закажи.
— Я про тебя. Ты так и не поела.
— Не хочу.
На самом деле очень хочу. Я бы все отдала за чашку горячего кофе и маффин, но не хочется есть в номере, не хочется дожидаться момента, когда Милохин окончательно проснется и снова станет собой. Можно мне побыть в сладкой иллюзии еще немного?
— Я заберу Машу в пятницу? — спрашиваю я, затаив дыхание.
«Ты у меня ее заберешь». Он ведь не ответил, а я так ждала, что скажет «Не заберу». Отчаянно хотела это услышать и боялась, что бывший с присущей ему усмешкой согласится. «Заберу. Очень скоро заберу». Он не сказал… поцеловал, но уверенности так и не прибавилось.
— Забери.
— А можно еще в четверг?
— Вишенка, не наглей.
— Ну, — вздыхаю, окидывая себя в последний раз в зеркале, — попробовать стоило.
Беру сумку и направляюсь к выходу. Впереди рабочий день, последняя смена перед выходным, когда можно отоспаться, прийти в себя, зализать раны и почистить перышки.
— А поцеловать любовника на прощание не хочешь?
— Не хочу, — отвечаю я. — Твоя ночь уже закончилась. А день принадлежит мне.
И я воспользуюсь временем, чтобы разобрать все бумаги отца. Позвоню Вере, и она привезет чемодан с его документами, который я до сих пор не забрала у подруги. И если свекр не лгал, там я найду ответ, что происходило вокруг меня на протяжении шести лет.
С непривычки ритм работающей женщины меня убивает. После бассейна, сауны и сна ногам стало легче, но, едва я снова надеваю осточертевшие балетки, чуть зажившие мозоли напоминают о себе. К счастью, до начала смены есть время, чтобы заехать домой и надеть что-то из старой обуви.
Мне кажется, я совсем не отдохнула, хоть и проспала почти всю ночь… ну ладно, не всю. Но это однозначно больше, чем я спала раньше. А состояние все равно — словно избили кирпичом.
Зато суббота — самый «хлебный» день. Особенно в свете того, что от чаевых за неполную пятницу остались копейки. Я прекрасно понимаю, что жить буду практически за счет чаевых, поэтому стараюсь, как могу. Вспоминаю прошлое, в котором я была по ту сторону стола и делаю все, что тогда вызывало расположение. Не всем девочкам нравится то, что мой улов несколько больше, но у них нет мощного стимула.
— Смотри, не задымись, — фыркает Диана в один из перерывов.
— Вот выйдешь ты, Дианка, замуж, — говорю я. — За олигарха. Будешь отдыхать на Мальдивах, ездить в «порше», шопиться в ЦУМе. А потом олигарх найдет себе новую официантку — и придется тоже бегать и не дымиться. Жизнь штука сложная.
— Ага. Выйду. Как это, интересно, я за олигарха выйду?
— А вот придет он в ресторан и закажет у тебя цезарь с креветками. А ты?
— А я?
— А ты ему в кофе плюнешь. Все, кончай курить, твой стол пришел.
Диана недовольно уходит, а я вздрагиваю от звонка и с нарастающим ужасом смотрю на незнакомый номер. Однажды мне позвонят, я знаю, услышу в трубке мужской голос и получу инструкции от Царева — и несколько часов жизнь бывшего мужа будет висеть на волоске. И если Милохин-старший переоценил себя, если хоть что-то в его плане пойдет не так, я буду виновата в том, что Машка потеряет отца.
— Юлия? — Голос на том конце провода мужской — и сердце падает куда-то в желудок.
— Слушаю.
— Это Олег. Помните? Врач.
— Олег… извините, я вас не узнала.
— Я не отвлекаю?
— Нет, у меня перерыв. Что-то случилось?
— Все в порядке. Просто я вдруг решил последовать вашему совету и задуматься насчет переезда. Пока наведался посмотреть город, подумал, что вы мне покажете. Не хотите прогуляться вечером?
— Вы знаете, мне кажется, сейчас не стоит. Простите, Олег, столько дел навалилось и еще эта работа, я…
Смотрю в зеркало, что висит в комнате для персонала. В нем отражается какая-то незнакомая Юля. Со светлыми волосами, сонная, уставшая, но в то же время уже не бесцветная и равнодушная девушка, которая каждое утро встречала меня в отражении во время развода.
«Я тебе заплачу», — всплыли в голове утренние слова. Эдакое «доброе утро» по-милохински.
— Хотя, думаю, можно и прогуляться. Только у меня выходной завтра. Вы надолго?
— На неделю. Завтра меня вполне устроит.
— Тогда напишите мне название и адрес гостиницы, я подойду часиков в шесть.
— Вообще по правилам этикета мужчина должен заходить за дамой перед прогулкой.
— Да. Но если вы зайдете в тот район, где я живу, то переезжать вам сюда не захочется. Давайте не будем усложнять жизнь и бегать по всему городу, пытаясь найти дорогу к метро.
Через полчаса мне приходит смска с адресом мини-гостиницы неподалеку от центра. Я прикидываю, сколько времени займет дорога и размышляю, что бы такого интересного показать Олегу. А все это время на краешке сознания истерично мечется мысль: что сделает Даня, когда узнает, что я пошла на прогулку с другим? И вроде бы не должен ничего, и мы — двое разведенных свободных человека, но почему я почти уверена, что если до бывшего кто-нибудь донесет интересную информацию, то нам с Олегом не жить?
За размышлениями смена кончается очень быстро. Чаевые сегодня действительно хорошие. Ноги все еще ноют, и я с трудом, но заставляю себя отказаться от идеи взять такси. Так смешно, когда пытаешься экономить, понятия не имея, как это делать. Хотя за почти год жизни с Верой я более-менее осознала, что как прежде больше не будет. Но тогда меня не интересовали покупки, я и ела-то совсем чуть-чуть, благодаря чему вся одежда теперь немного висит.
— Привет, — звоню подруге, — хочешь, посидим сегодня? Я отработала, еду домой, буду разбирать бумаги отца. Сможешь привезти чемодан? Я оплачу такси.
— Не вопрос. Беру бутылку и еду. У тебя есть еда?
— На работе поела, дома только йогурты.
— Поняла, захвачу пожеваться.
Через час с небольшим подруга уже у меня, сидит на диване, потягивая вино из кружки — бокалами я не обзавелась. Я сижу на полу, в окружении завалов из бумаг, писем, документов. Отец хранил все бумажки за два года, включая чеки на крупные покупки, бронь билетов или гостиниц, письма и распечатки.
— Да плюнь ты на этого козла, Юлька, — щедро советует Верка.
— У меня от этого козла маленький козленочек, помнишь? Машкой зовут.
Или два козленочка… но о том, что ночью мы не предохранялись, я стараюсь не думать. И Вере не говорить. Хотя я ей и о том, что спала с ним, тоже не сказала. Побоялась осуждения, наверное.
— Ну, Машка… ну давай кредит возьмем, а? На юриста?
— А отдавать чем будем? Натурой?
— Не знаю… придумаем!
— Вер, ну нет у нас ресурсов бороться с Милохиным. Просто нет. В конце концов, он отправит ее в какой-нибудь Лондон, учиться в частной школе, и заявит — а я не препятствую общению, но вы что, не хотите, чтобы девочка училась в Итоне?
— Итон — для мальчиков.
— Если Даня задастся целью спрятать от меня дочь, он ее и в английскую королеву переоденет, если надо будет. Поэтому я хочу выяснить, что происходит или… произошло.
— Ага, и что? Он резко подобреет и разрешит тебе видеться с ребенком?
— Не знаю. Вер, ну что ты пристала? Не знаю я! Но не могу просто взять, забить на них и жить себе, складывая чаевые в сумочку. Я хочу знать, что вдруг с ним случилось. Может, затем, чтобы удостовериться…
— В чем?
— В том, что Милохин псих и ненависть его — просто прихоть, блажь обиженного мальчишки. Ну, или не блажь. И ответ здесь. Его отец сказал, что имя для Машки Даня выбрал не просто так. И посоветовал посмотреть бумаги отца. Я думаю, там замешана девушка. Может, у него была подружка? А папа, желая выдать меня за Милохина, помешал их отношениям?
— И эта сволочь назвала Машу в честь какой-то блядищи?!
— Вера!
— Юлька! — Вера так эмоционально пододвигается к краю дивана, что чуть не выливает вино прямо мне на голову. — Сядь хоть, выпей да пожуй чего-нибудь. Ты собираешься прочитать вот это все? Твой отец совсем лес не жалел, столько бумаги перевел. Что ты хоть ищешь? Имя?
— Имя… письмо. Может, что-нибудь еще. Вот, посмотри, что нашла. Счет по кредитке. Он оплачивал номер в отеле в Праге. Но в эти даты мой день рождения, папа был дома.
— Отменилась деловая поездка?
— Почему тогда не отменил бронь и оплатил?
— Невозвратный тариф.
— Папа и невозвратный тариф? Скажи еще, что он коньяк брал в «Магните», по акции за наклейки.
Но мне и впрямь надо отвлечься. Выпить глоток вина, закусить вкусным нежным сыром с белой корочкой плесени и клубникой, привезенной Верой. Где она ее нашла в такое время?
Мы переночуем у меня, Верка ляжет на диване, а я — на раскладном кресле-кровати. Оно скорее детское, не совсем подходит мне по росту, но за счет худобы я нормально на нем помещаюсь. Квартирка совсем крошечная, зато недорогая.
— Вер… я с врачом познакомилась, когда лежала в больнице. Он хочет встретиться.
— Так-так-так. Чего за врач?
— Кардиолог.
— Тьфу на тебя! Да хоть проктолог! Симпатичный?
— Да.
— Ну и? Симпатичный врач хочет с тобой встретиться? Юля, ты хоть согласилась?
— Согласилась…
— И чего мнешься? В чем проблема?
— В Дане, — признаюсь я.
— В Дане, — передразнивает подруга. — Год прошел! Год, как он тебя вышвырнул. А брак у вас развалился еще раньше. Я вообще не понимаю, как можно так страдать по мужику! Ну что в нем такого? Что? Кредитка? Хер длинный? А?
— Да не в этом дело! — Я в сердцах бью ладонью по коленке и все же проливаю несколько капель вина на штаны. — Вот блин… Вер, я с ним спала.
— Ну, я в курсе, у вас дочь есть. Она, конечно, Мария, но явно не во славу непорочного зачатия.
— Я вчера с ним спала.
У Веры из рук выпадает кусочек сыра.
— Зачем?
— Ну… вот так.
— Как так?! Юля, как?! То есть… что… ничего не поняла. Как ты умудрилась?!
— Вот так. Я ему секс, а он мне — встречи с Машкой.
— Так а чего ему в браке-то не сексилось?
— Я тоже спросила. Потому и ищу ответ, — окидываю взглядом бумаги, — здесь.
— Знаешь, Юлька, я вот очень люблю любовные романы. Прямо обожаю! Но вот как-то даже там все проще. Максимум маньяк какой. Или похищение с целью выкупа.
— Сплюнь!
Я снова обращаюсь к документам. Выписки по картам, квитанции, договоры, выписки от врачей и протоколы исследований, даже нашла пару рентгеновских снимков — у отца перед гибелью разыгрался гайморит. Из головы никак не выходит отель в Праге. Если есть бронь отеля, должны быть и билеты. Я еще раз внимательно пересматриваю кучу распечаток и, наконец, нахожу фирменный бланк S7. Сердце екает, ожидая увидеть какую-нибудь Марию, но…
— Кто такая Азалия Коваль? — спрашиваю больше себя, чем Веру. — Странное имя.
— Да, очень. А что такое?
— Папа брал ей билеты в Прагу, в те же числа, что и отель.
— А ты не думала, что это его подружка? Он монахом не жил. Подарил любовнице поездку в туристический рай.
— Возможно. Только больше я ничего подозрительного не нашла. Только эту Азалию. К тому же если она любовница, почему нет чеков из бутиков? В выписке по карте ни одной покупки для женщины. Ни букетов, ни ресторанов, ни-че-го! Познакомились — и сразу «на, дорогая, подарок: поездка в Прагу без меня!». Если это так, то я не знаю собственного отца.
— Сейчас посмотрим. Так… Азалия Коваль. Всего шесть человек… ого, есть Азалия Коваль с родным городом — Прага.
— Зайди на страничку. Посмотри!
Я заглядываю под руку подруге, а сама не знаю, что боюсь увидеть там. Наверное, красивую и счастливую девушку. Красивее меня в тысячу раз и настолько же более успешную. Такую, о какой мог бы грезить Милохин, с какой сравнивал меня все годы брака.
Но увы — на аватарке фото спиной, девушка в осеннем лесу потягивается, держа в руках бумажный стаканчик из «Старбакса».
— Давно не была онлайн, — говорит Вера.
— Сколько?
— Больше года. А если точнее, то год и два месяца.
— Да… сходится.
— Что сходится?
— Месяца за два до того, как меня выгнать, Даня стал каким-то странным. Я думала, устает на работе. Ну, или появилась новая… неважно.
— А у нас с ней много общих друзей, — хмыкает Вера. — Хочешь, напишу Харитоновой и спрошу, что за Азалия?
— Напиши. Только не говори пока обо мне.
— Не вопрос. А ты ее точно не знаешь?
— Абсолютно.
— Может, никнейм?
— Вер, на никнеймы билеты на самолет не покупаются.
— Точно. Странно это все, Юлька. Очень странно. В то, что твой козел нашел себе подружку и гордо по ней страдал, я верю. Но как с этим связан твой отец?
Я снова смотрю на фотографию девушки в лесу и на миг, на короткий и неуловимый миг, мне чудится в ней что-то знакомое. Но, едва я моргаю, наваждение исчезает.
— Он что-то сделал. Ей и Дане. Что-то очень плохое, Вер.
«Заходила 1 год и 2 месяца назад».
Только что?
Данил
Мы познакомились за пять месяцев до того, как я женился. На парковке возле универа.
— Привет, — просто подошла она и уставилась на меня.
Охренительно красивая, в узкой обтягивающей юбке, такой, что непонятно, как она вообще умудрялась в ней ходить. С иссиня черными волосами, пушистыми ресницами, вряд ли настоящими, правда. Но взгляд из-за них был просто колдовской. Стояла и смотрела на меня с хитрым прищуром. Так забавно, что я невольно улыбнулся.
— Что тебе нужно?
— Кого-то ждешь?
— Девушку.
— Де-е-евушку, — будто с уважением протянула она. — И что за девушка? Красивая?
— С водкой потянет.
— Повезло тебе. С какого курса девушка?
— С первого.
— Ух, такой взрослый дядя — и за первокурсницей ухлестывает. Не стыдно? Что скажут родители малышки?
Я только усмехнулся, вспомнив, как отец ссался от восторга, когда я проводил время с дочуркой Гаврилина. А мне, в общем-то, было все равно. Она миленькая, не дура, спокойная. Скучная, как сканворд в бесплатной газете, это да. И не особо заводит, она даже целуется скучно, мне порой казалось, что если я полезу в ее рот языком, то придется делать искусственное дыхание — грохнется в обморок от градуса разврата.
Но зато такие, как Гаврилина — хорошие жены.
А та, что стояла передо мной… ее я захотел, едва увидел. Уже когда ответил на дерзкую улыбку пропал. Влюбился, как дурак, впервые за тридцать лет. Словно сам превратился в мальчишку, который, открыв рот, смотрит на старшекурсницу. Что в ней такого было? Я и сам не мог сказать, и сейчас вряд ли отвечу, особенно после всего.
— Ладно, плейбой, первый курс задержал профком, выбирают новых культоргов и прочих хуергов. Подвезешь? Я каблук сломала.
И я подвез. Она недалеко жила, минут десять на машине. Остановился у серой замызганной пятиэтажки — и мы целовались, как сумасшедшие. А потом был охрененный минет. Я, наверное, был идиотом, но подумал, что готов провести с этой женщиной остаток жизни.
Не из-за минета, конечно. Просто от нее исходила такая энергия… она сводила с ума. Хлопала своими ресницами, хохотала, запрокинув голову назад. Я сравнивал ее с Гаврилиной — и сравнение выходило не в пользу отцовской протеже. Юлия — хорошее вино в компании нудных снобов, а эта девчонка — текила на отвязной вечеринке. А иногда — глинтвейн у камина.
Я думал, она даст свой номер, но девчонка закончила с моим членом и выскользнула из машины, пока я пытался восстановить дыхание после оргазма.
— Эй! — крикнул я. — А номер?
— Зачем? — рассмеялась ненормальная. — У тебя ведь девушка. Езжай, плейбой, встречай. Я тебе наврала, никакого собрания сегодня нет.
Я, конечно, опоздал, а Юлька, прождавшая под мокрым снегом добрых полчаса, обиделась. Пришлось заглаживать вину в каком-то дурацком ресторане, что-то говорить, планировать выбраться на несколько дней в загородный отель, покататься на лыжах. Но мысли были там, в машине, где еще остался запах девушки-наваждения.
Конечно, я все о ней выяснил. Дарья Иванченко, двадцать два года, заканчивает экономический. Сирота, живет одна, работает в пункте самовывоза интернет-магазина. Учится средне, но пару раз даже побеждала в каких-то конкурсах.
Уже через неделю я стоял на пороге ее квартиры, как дурак, с цветами. А она посмотрела задумчиво из-под пушистых ресниц и поинтересовалась:
— С малолеткой разошелся?
— Нет, — честно признался я.
— Почему?
— Родителям пиздец как надо подружиться с ее отцом. Получат контракт — и отвяжусь.
— И не стыдно? Девчонка, может, влюблена.
— Она на это не способна, я вообще не уверен, что ей до меня есть дело.
— Ну, заходи. Цветы? Как мило. Лучше бы пожрать принес.
На что я поднял пакет:
— И пожрать я тоже принес.
Она рассмеялась — и я ее поцеловал. Эту ночь мы провели вместе. А потом следующую, и еще, и так до конца недели. И я действительно влюбился. В эту слегка грубоватую, прямолинейную, безумно красивую и в глубине души очень несчастную девочку. Дашка за образом стервы маскировала столько страхов и переживаний, что, едва я узнал ее ближе, сразу захотел закрыть от всего мира, построить ей сказочный замок и заставить забыть о том, что когда-то ее никто не любил.
Ее любил я. Не долго, но всей душой.
А потом она вдруг сказала «Прощай».
— Женись на ней, — добавила, подумав. — Тебе надо.
— Не хочу я ни на ком жениться… точнее… Дашка, погоди. Я тебе хочу сделать предложение.
— Нет уж, Милохин, топай к своей Гаврилиной. Я наигралась в любовь.
Я встряхнул ее за плечи, поцеловал, чтобы убедиться, что чувства еще не угасли, что она точно так же замирает в моих руках и прижимается всем телом, жарко отвечая на поцелуй.
— Я не шучу, Даш. Я не хочу жениться на Юльке. И не собираюсь. Одно дело погулять с ней пару раз, сводить в кино, а другое — жениться. Давай-ка ты все эти глупости выкинешь из головы и начнешь размышлять над тем, какое платье тебе хочется…
— Нет, — отрезала она.
И хоть старалась скрыть, я заметил, как украдкой вытирает слезы.
— Между нами все кончено. Прости, Дань, но больше мне нечего сказать. Уходи и забудь о моем существовании. Поразвлекались — и хватит.
— Даша…
— Уходи! — зарычала она, бросив в меня вазу.
В этот момент в глазах самой любимой женщины на свете я увидел что-то… я тогда не понял, что именно на секунду промелькнуло, и лишь много лет спустя осознал, что именно в этот момент моя Дашка умерла, а ей на смену пришла совершенно незнакомая, безумная женщина.
Которая превратит в ад шесть лет моей жизни и один год жизни Юли, которая все же стала моей женой. Хотя никакой сложности в этом не было. Даша уехала, сожгла все мосты. А мне было плевать. Ровно до тех пор, пока она не вернулась…
— Братишка, ты что, влюбился?
Голос сестры вырывает меня из раздумий. Я моргаю и смотрю на Настьку, которая смеется, глядя на меня.
— Черт, прости, задумался. Почему влюбился?
— Ты мне в кофе вместо сахара соли бухнул.
— Посмотри, какая нежная. А тебя тренер за кофе с сахаром не отругает?
— Алекс в курсе, что у тебя день рождения, и я нарушу диету. Завтра меня ждет двойная тренировка, но ради суши я готова потерпеть. Поехали? Даня-я-я! Ты обещал, что если я победю на этапе, то на твой день рождения мы пойдем есть суши!
— Не победю, а одержу победу. И мы пойдем есть суши. Я сейчас допишу письмо — и поедем.
— Ага, как же, вижу, как ты пишешь. Сидишь и смотришь в пустоту.
— Я обдумываю. Вам, спортсменам, не понять.
— Ой-ой-ой. — Настька показывает мне язык и идет в приемную, менять не удавшийся кофе.
Настасья — один из двух человек во всем мире, за которых я готов отдать жизнь. Она и Машка. Пожалуй, у них один характер, только Машка еще маленькая, а вот Настька уже взрослеет. Если бы ее не было в моей жизни, я бы не грезил о детях. Но она вдруг однажды случилась, маленькая девчонка, которую принесли домой и отдали мне.
Мама умерла при родах. Отец пил. Коля — младший брат — был еще слишком мелким, чтобы понимать, что случилось. И я взялся за Настьку, я нашел ей няню, я же ее и контролировал. Сестра росла рядом со мной, на моих глазах, и тогда я впервые почувствовал, что значит безусловная любовь ребенка. Я мог натворить дел, ошибиться, поступить как полный подонок — а Настька все равно встречала меня радостным воплем «Да-а-аня-я-я!» и с надеждой спрашивала, не принес ли я ей какую-нибудь вкусность.
Я впервые привел ее на каток, я же нашел школу и тренера, куда ее взяли. И до сих пор я не рассказываю никому о том, что когда смотрю трансляции с ее соревнований, испытываю острое желание выключить экран и посмотреть постфактум. Когда вижу, как крошечная фигурка с огромной высоты прыжка падает на лед, мне хочется забрать ее документы из спортшколы и отдать… не знаю, на вязание или макраме.
Но Настька живет льдом. Она по-спортивному упрямая, готова зубами сражаться за место под солнцем. Худенькая, гибкая, пластичная — ей прочат большое будущее и называют надеждой сборной, вот только выйдет из юниорок и сразу к большим победам.
Настька — моя самая важная и далеко не самая маленькая графа расходов. Я трачу кучу денег на ее раскрутку, на то, чтобы ее знали, чтобы она выходила на международный уровень не ноунейм-фигуристкой молодой спортивной частной школы, а Анастасией Милохиной — подающей надежды одиночницей, владеющей тройным акселем и готовой дать бой за место в сборной.
И вообще я не праздную дни рождения, но перед ее просьбой устоять не могу. Помню, еще летом, до старта юниорского гран-при я опрометчиво пообещал: вот победишь на этапе, пойдем праздновать. А она возьми да победи — и вот я везу ее в центр, в любимый японский ресторан. Нарушение диеты в середине соревновательного сезона подобно смерти, но я не способен противиться Настасьиному желанию развлечься.