8 глава
Отдаю сменщице половину чаевых, заработанных за сегодня, и поднимаюсь. Я думала, что если минут десять посижу, то ноги пройдут, но, едва поднимаюсь, тут же охаю от боли и чуть не падаю. Если расходиться, не стоять на месте, то боль терпимая, но стоит дать ногам хоть минутную передышку, мне начинает казаться, что я хожу по куче раскаленных лезвий.
Если бы у меня был в запасе хотя бы час, я бы съездила домой переодеться, но приходится нестись на всех парах к садику, чтобы не опоздать за Машкой. Проклятая теплая осень! Я и не подумала взять запасную пару туфель, я вообще не ожидала, что новые балетки будут так жать и натирать.
От обиды и жалости к себе хочется разреветься прямо в метро, но кто виноват в том, что я понятия не имела, как разнашивают дешевую обувь? В прошлой жизни все было проще. Мне не приходилось таскать по двенадцать часов тарелки с едой, а туфельки покупались мягкие, кожаные и если вдруг натирали ногу, то вызывали только досаду.
Но все это меркнет в преддверии вечера с Машкой. Ради нее я готова терпеть любую боль, когда я выхожу из метро, то сердце бешено стучит в груди в ожидании встречи с моей девочкой. И только у ворот садика накрывает страхом.
Что устроил бывший после того, как я сбежала с Машкой? Что он говорил воспитательницам и девчонкам, как они отреагируют на меня?
Черт, сложнее всего не жить самостоятельно и не зарабатывать на кусок хлеба, а встречаться с людьми из прошлой жизни. Видеть в их глазах осторожный интерес, немой вопрос «как же ты умудрилась так накосячить». А иногда и торжество.
Захожу в садик и мысленно ругаюсь — администратор сегодня снова Рита и она при виде меня бледнеет.
— Ю-юлия Михайловна… здравствуйте…
Я обещала себе быть сильной и уверенной.
— Здравствуй, Рита. Я за Машей, полдник уже закончился?
— Юлия Михайловна, вы меня простите, но я вам Машу не могу отдать.
— Почему же?
— Данил Вячеславович… он так ругался и кричал, у нас чуть Людмилу Михайловну не уволили! И меня… мы думали, он полицию вызовет!
— Ну что за ерунда, разминулись во времени, он испугался, перенервничал, подумаешь. Я предупредила няню, няня забыла предупредить мужа, всех поставила на уши. Мы решили все вопросы.
— Вы в разводе.
— Не в тюрьме же. Рита, я прав родительских не лишена.
— Юлия Михайловна, — умоляющим голосом канючит девушка, — я не могу, простите меня!
— Хорошо. Если я сейчас Даниле позвоню, и он вам лично подтвердит, что Машу можно мне выдать, вы перестанете дрожать и позовете ребенка?
— Д-да…
Делать нечего, я набираю номер бывшего и с замиранием сердца слушаю длинные гудки. Правда в том, что я даже не уверена, что он передумает. И если услышу в трубке «знаешь, я решил, что сегодня не получится», то сгорю со стыда.
— Черное, — слышу на том конце провода без всяких «привет» и «как дела».
— Что?
— Если ты спрашиваешь, что надеть на встречу со мной ночью, то ответ — черное.
— Размечтался, будет синее.
— Ты позвонила сказать, что уже выпустила коготки? Потерпи четыре часика, если будешь хорошей девочкой, я трахну тебя еще в машине.
— А если буду плохой — то по голове?
— Серьезно, что тебе нужно?
— Мне не отдают Машу, ты всех тут запугал до полусмерти. Я сейчас дам трубку Рите — подтверди, пожалуйста, что я имею право забрать дочь из сада, и ты не открутишь ей за это голову. Только не озвучивай ей свои планы на вечер, а не то она позвонит в опеку.
Рита мучительно краснеет, хотя и слышит только половину диалога.
— У Маши вылезла аллергия на дыню, к слову. Не корми ее ей.
— Хорошо, а у аллерголога вы были?
— Были.
— И что сказал?
— Дыню — не жрать. Давай быстрее, у меня сейчас встреча.
Несколько секунд Рита сосредоточенно слушает, что ей там говорит Даня, потом возвращает мне мобильник и вымученно улыбается.
— Простите меня, Юлия Михайловна. Просто ваш муж… то есть, бывший муж, очень громко кричал.
Повезло тебе, Рита, ой как повезло. Кричал всего лишь.
У меня адски болят ноги и спина, от одной мысли о вечере в компании бывшего дрожат руки, а еще смертельно хочется спать, я почти не спала ночью, но ни за что я не променяю моменты с Машей на сон или отдых. Она радуется мне, хвастается нарисованной картинкой, безропотно дает мне себя одеть и постоянно спрашивает, куда мы пойдем. Под неодобрительным взглядом воспитательницы мы выходим из садика и садимся в машину — водитель уже ждет, готовый отвезти куда нужно. Сначала меня раздражало, что бывший выдал надсмотрщика. Но едва вспоминаю Царева — и раздражение тут же проходит. Неизвестно, что ему придет в голову. Только бы Машку все эти конкурентные игры не зацепили.
— Папа сказал, у тебя аллергия на дыню случилась.
— Да!
— А что за аллергия?
— Нина-а-аю. Няня дала дыню, а я вся чесалась. Папа повез меня к влачу-у-у… а он поставил укол!
— Бедная моя, больно было?
— Да! Но папа купил мне корзиночку с киви.
— Папа у нас заботливый.
А главное логичный. После аллергии на дыню купить ребенку корзинку с киви. Что может пойти не так? Как бы мне так извернуться и встретиться с этой няней… вряд ли Даня будет меня слушать на тему, куда и как отвести ребенка, а вот няня может и внять доводам разума. Особенно, если ее правильно обработать и подсказать, как преподнести информацию шефу.
— А когда ты вернешься домой? — спрашивает Машка.
— Понимаешь, солнышко, дело в том, что я теперь живу в другом месте. И буду приходить к тебе в гости.
— Ты редко приходишь, — хныкает Маша и дует губки.
В такие минуты я ненавижу бывшего всей душой и сама боюсь своих мыслей.
— Понимаешь, Машунь, я теперь работаю. И могу приходить в выходные, а выходных у меня мало.
— А почему?
— А ты вспомни, как пошла в садик в первый раз. Каринку свою любимую не знала, Людмилу Михайловну не знала, где игрушки лежат — тоже не знала. Со всеми знакомилась, по садику гуляла. Помнишь? Вот и я со всеми знакомлюсь, все узнаю. Времени нет совсем, когда прихожу домой — ты уже спишь. А ухожу рано-рано.
— А если я не буду спать, ты придешь?
— Нет, давай сделаем по-другому. Ты придумаешь, куда мы с тобой в следующий раз пойдем, а я угадаю. Только хорошо думай, ладно? До следующей пятницы крепко-крепко думай и никому не говори! Я приду и буду угадывать, ладно? Если угадаю, получу приз, а если не угадаю — ты получишь.
— Какой плиз?
— Пока не знаю. Давай придумаем вместе.
Это счастливые мгновения, но мне их мало. Я хочу, чтобы Машка была рядом. Лопотала что-то себе под нос, рассказывала мне о своих делах, о том, как она себя чувствует, с кем дружит, что новенького в садике, что интересного дома. Как они с отцом проводят время, любит ли она няню, что ела на завтрак, обед и полдник.
А ей интересно бегать по парку, валяться в сухих ярких листьях, кормить уток в пруду и качаться на качелях. Она — пятилетний ребенок, который соскучился по маме и хочет гулять. До разговоров за чашечкой чая на крохотной кухне хрущевки мы еще не доросли.
Но даже эти часы придают мне сил. Только потому что Машка бегает вокруг, я не реву от боли в ногах, хотя, кажется, балетки уже стали частью меня, во всяком случае, совершенно точно стерли ноги до кровавых мозолей.
Но я запоминаю мгновения наедине с дочерью. Смотрю, как она радуется парку и уткам, как радостно смеется, а потом, иссякнув, сидит у меня на коленках и жует гонконгскую вафлю, купленную прямо в парке. Дочь прижимается ко мне, как котенок к теплому боку мамы-кошки, сопит в ухо и сладко зевает. Мне хочется прижать ее к себе и разреветься, потому что я так безумно скучаю! Хочу укладывать ее спать, кормить завтраком, гулять с ней во дворе дома, вместе вымаливать щенка у Дани, сидеть в первом ряду на ее утренниках и умиляться застенчивой снежинке.
Но у меня есть только парк и увядшие листья. А меньше, чем через час, вернется серый тоскливый моросящий дождик. И разбитое сердце, которое, кажется, уже невозможно собрать в единое целое, окончательно сметут в совок и выбросят на помойку. Уж в этом я не сомневаюсь.
Мы едем домой, уставшие, но довольные друг другом. Наверное, Машка сейчас поужинает и сразу отрубится. В следующую пятницу нужно принести ей какой-нибудь подарок. Отложить с чаевых и что-нибудь придумать. Конкурировать с игрушками, которые покупает бывший, я вряд ли смогу. Но безделушками наверняка порадую.
Машина тормозит у ворот дома, и, судя по тому, что я вижу бывшего и миловидную девчонку, совсем юную и хорошенькую, в дом меня пускать не собираются. Но сейчас мне плевать, я держу Машку на руках и морально готовлюсь расстаться со своей девочкой.
— Добрый вечер, — холодно здороваюсь сразу оптом со всеми. — Машунька, просыпайся, смотри, папа приехал с работы.
Дочка сонно трет глазки и зевает, а няня, которая одним своим видом меня бесит, тянет к ней свои клешни. Я нарочно не передаю Машку ей и целую дочь в щеку.
— Спокойной ночи, девочка моя.
— А ты плидешь еще?
— Конечно, приду. Помнишь про уговор? Загадывай желание, куда мы пойдем с тобой в следующий раз. И никому не говори!
— Холошо!
Отдаю Машку няне и невольно замечаю, с какой ревностью она на меня смотрит. И с каким интересом — на бывшего. Наверное, объективно он довольно хорош собой, а дорогие костюмы и легкая небрежность в облике никого не портят. У него спортивная фигура, довольно резкие черты лица, которые, впрочем, совсем не портят внешность. Он циничен, строг, уверен в себе и чертовски богат. Если няня в него не влюблена, я готова сожрать собственные балетки.
Впрочем, я уже и так готова их сожрать, потому что ноги не просто болят от мозолей, их ломит так, словно по мне прошелся маньяк с молотком. Если я еще раз сяду, то встать уже просто не смогу, рухну, как мешок с картошкой, к ногам Милохина. Надо думать, его это очень порадует.
Я провожаю взглядом няню с Машей, смаргиваю набежавшие слезы и запрещаю себя жалеть. Эти четыре часа с ней — уже огромная победа, шаг к возвращению моей девочки. И, как у каждой победы, у нее есть своя цена.
— Иди в машину. Я приду через пять минут, — говорит бывший.
— У тебя с ней что-то есть? — задумчиво спрашиваю я.
— Чего?
— С няней. Она на тебя так смотрит.
— Трахнул разок. Ничего особенного, бревно еще хуже, чем ты. Иди в машину, я сказал, ты и так опоздала на десять минут, это уже мое время.
— Бревно… — задумчиво тяну я. — Прямо бобер ты, Даня. Только к бревнам и тянет.
Стиснув зубы, я бреду к проклятому пикапу, пока Данил, подарив мне многообещающий недовольный взгляд, скрывается в доме. Мысль сбежать возникает на короткий миг и тут же исчезает, словно и не было. Мне нужна следующая пятница. Мне нужна каждая пятница до тех пор, пока я не получу больше.
Пока его нет, я снимаю балетки и в голос хныкаю, потому что это не просто больно, это адски больно! Ступни ужасно ломит, пальцы болят, на мизинце красуется ссадина и запеклась кровь. Даже снятая обувь не приносит облегчения. Я понятия не имею, как выйду из машины и куда мы вообще сейчас поедем. Единственный плюс адской боли в том, что она отвлекает, отодвигает страх на второй план.
Даня возвращается в машину переодетый. Вместо костюма на нем джинсы, черная футболка и, как по мне, излишне легкая для осеннего вечера куртка. Поймав себя на том, что Машу уже увели, а я все еще мысленно воспитываю, только теперь уже не ее, отворачиваюсь и смотрю в окно.
Не знаю, куда мы едем. В отель? В городскую квартиру Милохина? Хотя он собирался ее продать еще до развода. Наверное, в отель.
— Что ты усмехаешься? — спрашивает бывший.
— Размышляю, что за годы брака ты наверняка обзавелся парой десятков любимых мест для таких вот… рандеву.
— Что есть, то есть. Но если ты настаиваешь, можем поехать к тебе.
— Увлекся дауншифтингом? Ты не поместишься на скрипящем диване, разве что по частям, но тогда соседи вызовут полицию.
— Все настолько плохо? Убитая хрущеба и тараканы над кроватью?
— Все настолько хорошо, потому что тебя нет, — огрызаюсь я.
— Да, конечно.
Слышится в его голосе какой-то скепсис, и я снова ругаю себя за позорный срыв у него в офисе. Я настраивалась несколько часов, чтобы вести себя, как стерва, быть этой стервой, продавить то, что мне нужно, не распуская сопли. И вот до сих пор пожинаю последствия.
Мы разворачиваемся на одном из бульваров и ныряем на подземную парковку. Это происходит так стремительно, что я даже не успеваю рассмотреть, куда мы приехали. Зато потом, когда машина останавливается, я не могу сдержать удивленного выдоха.
— Сауна?! Милохин, ты привез меня в сауну?!
— Это спа-отель.
— Это сауна! Какая разница, как он называется! У меня слов нет!
— Вот и прекрасно, помолчи хоть пару часов. Идем.
Ненавижу его! И ненавижу эту машину… мне приходится буквально спрыгивать со ступеньки, настолько высокая подвеска. Я охаю и едва не оказываюсь на полу, ступни безумно ломит, а чуть-чуть успокоившиеся за время поездки мозоли снова раздражают балетки. Если я пойду босиком, меня выгонят?
Конечно, это не сауна в привычном понимании. На самом деле здесь я пару раз праздновала день рождения с девчонками. У них сдаются номера, занимающие по половине этажа. В номере бассейн, несколько парных, столовая с баром, комнаты отдыха, в отдельных номерах — спальни и детские игровые. Все идеально чисто, безумно дорого и очень вкусно — это что касается ресторана.
Но все равно мне больно и обидно. Это иррациональное чувство, мне кажется, если бы это были просто романтические выходные с мужем, я бы восприняла это совсем иначе. В конце концов, личный бассейн, хамам и бар — разве это плохо? Но сейчас плохо мне. Во всех смыслах этого слова.
Милохин получает ключи от номера, пока я сижу на диванчике в холле. Мне кажется, он не слишком доволен моей подчеркнутой отстраненностью, но и плевать. Я просто не способна изображать счастливую любовницу ради его спокойствия.
— Идем.
Наш номер на втором этаже. Каждый шаг по лестнице — гвоздь в крышку гроба. Бывший ненавидит лифты, а я ненавижу мир, потому что чувствую себя русалочкой, только получившей ноги.
Электронный замок впускает нас в темный номер, я чувствую ненавязчивый аромат мяты. Вспыхивает свет — и мы оказываемся в просторном коридоре с зеркалами и шкафом для верхней одежды. Пока я раздеваюсь и — это приносит особенное облегчение — разуваюсь, Милохин быстро проходит по номеру и возвращается не слишком-то довольный.
— Жди здесь. Я скоро, — сообщает мне и уходит.
Пожав плечами, я принимаюсь осматривать владения. Красивый, огромный номер. Водичка в бассейне идеального голубого цвета, в столовой на столе в железном ведерке стоят бутылка шампанского и два хрустальных бокала. В комнате рядом с сауной — стопка чистых полотенец, которую венчает лебедь, прямо в лучших традициях спа-отелей заграничных курортов.
Наверное, в других обстоятельствах все это могло бы привести меня в восторг. Но сейчас лишь повергает в глухую тоску.
Раздается щелчок — дверь номера открывается. Нехотя я делаю шаг в сторону выхода и вдруг замираю, потому что слышу голоса… именно голоса, не голос бывшего мужа, а несколько мужских, веселых и беззаботных.
— А Данька-то собирается являться, или накрыл поляну — и в кусты?
— Да хрен его знает, он с утра с недовольным ебальником ходит, я ему предлагал забить, нет, уперся рогом. Ща узнаю, погоди.
Я стою посреди комнаты, оцепенев. Нет ни мыслей, ни способности двигаться, ничего. Так чувствует себя зверек, услышавший выстрел. Сердце только бухает в груди, а еще — рвется на части, потому что… потому что он обещал. Обещал, и я поверила, а он не просто смел осколки сердца в совок, а наступил и плюнул.
Вот она, ненависть Данилы Милохина. Выбор между дочерью, единственным шансом видеть ее, и собственной душой, от которой уже почти ничего не осталось, а если я сейчас приму правила игры, то перестану существовать совсем. И я стою, как вкопанная, не могу сделать вдох, воздуха не хватает, а в голове бьется лихорадочная отчаянная мысль.
Я хочу закрыть глаза и никогда не открывать. Не хочу видеть его, не хочу знать, что он собирается со мной сделать. Сердце стучит с такой силой, что кажется, будто сейчас собьется с ритма и остановится. И я почти хочу, чтобы это случилось раньше, чем я снова увижу полный ненависти взгляд.