9 глава
Юлия
Каждый шаг отдается болью, но я все равно иду в гостиную. Не могу стоять на месте и ждать. Сердце болезненно сжимается, когда я вижу двух крепких парней, лениво потягивающихся возле дивана. Один жадно пьет минералку, а второй рассматривает меню ресторана.
Снова щелкает замок. От этого звука я вздрагиваю и с трудом подавляю желание забиться в какой-нибудь угол. Я знаю, кто это, я слышу шаги и уже понимаю, кого увижу, а еще понимаю, что вряд ли выдержу его взгляд.
— Так, мы… — Милохин замирает в проходе.
Парни оборачиваются.
— Не понял. Что за херня? — говорит бывший.
— Оп-па… э-э-э… мужик, ты че?
— Да ниче, это вообще-то мой номер.
Он переводит взгляд на меня и хмурится.
— Но вообще мы переезжаем. Мне этот не нравится. Но вы бы, мужики, этой курице на ресепшене предъявили, потому что номер точно не ваш.
— Ща решим…
— Пошли, — бросает мне Милохин.
Мне кажется, я не смогу сделать ни шага. Я просто не выдерживаю смены эмоций, а сейчас даже не могу заставить себя осмыслить услышанное.
— А-у-у-у. — Бывший подходит и щелкает пальцами у меня перед носом. — Я говорю, пошли! Мы переезжаем в другой номер.
— Я не могу, — получается только шептать, голос как-то резко пропал.
— Почему?
— Я…
Смотрю на него беспомощно, надеясь, что он поймет, но как можно понять что-то в моем взгляде, если я даже не знаю, что сказать? Пытаюсь сделать шаг, и ноги подгибаются. Я едва не падаю на пол — но руки Дани подхватывают, не давая.
— Что с тобой такое?
— Ноги натерла, — тихо говорю я. — Больно.
Он ругается сквозь зубы, а я понимаю, что не смогу сделать ни шага больше. И сил нет, и больно до одури.
Милохин подхватывает меня на руки. Этот жест настолько ошеломляет, что я замираю, прислушиваясь к биению его сердца. Размеренному, спокойному. Вдыхаю знакомый запах — бывший не изменяет любимым парфюмам, и закрываю глаза.
Накатывает такая усталость, что мне не хочется возвращаться в реальность. Я бы так и ехала у него на руках куда-нибудь в теплое уютное местечко, где нет ничего страшного и обидного.
Но мы быстро оказываемся в другом номере. Он больше и светлее, бассейн здесь королевского размера — я успеваю его увидеть, пока мы проходим в гостиную. Наверное, в нем метров десять-пятнадцать. Понятно, почему Милохину не понравился предыдущий номер. По сравнению с этим тот — затрапезная баня с окраины.
Меня сажают на высокий стул у барной стойки.
— Покажи ноги.
Сейчас они еще страшнее: опухли, покраснели, кровь на пальцах потемнела, а на пятке и сбоку, вдоль краешка балеток, красуются болезненные ссадины-мозоли.
— Это саботаж?
Я не понимаю, о чем он говорит, но медленно до меня доходит, что сейчас мы одни, и что с теми мужчинами бывший не знаком. Меня трясет, с такой силой, что я обнимаю себя руками и боюсь, как бы снова не грохнуться в обморок. Интересно, если я упаду, Даня вызовет скорую или снова оставит меня одну?
— Что с тобой? — хмурится он.
Даже привычная холодность слетела.
— Я просто… испугалась. Прости.
— Испугалась чего?
— Они… ну… те парни назвали твое имя, и я подумала…
— Подумала что?
Все ты знаешь, что я подумала. Все ты понимаешь, я по глазам вижу. И отражение себя я там тоже вижу. Мне стыдно, но я не хочу, чтобы он отстранился, хочу чувствовать знакомый запах, который почему-то ассоциируется с безопасностью. Я так и не вытравила в себе проклятые, вбитые еще родителями, стереотипы о том, что вот этот мужчина защитит, закроет собой от всего мира.
— Они назвали твое имя, — шепчу я снова.
— У нас Даней половина страны ходит. И вторая половина в анекдотах живет. Ты решила, что я позвал друзей поразвлечься с тобой? Думаешь, я на такое способен?
— Не знаю, — опускаю голову. — Мне показалось, что да.
— Я тебе обещал.
— Повтори, пожалуйста.
— Что?
Голос почти пропал, я пытаюсь говорить громче, но в легких не хватает воздуха. А смелости и вовсе никогда не было.
— Скажи, что будешь один. Пожалуйста.
Он еще ближе. Я слышу собственное дыхание, прерывистое и частое. И сердце… я над ним совсем не властна, оно живет отдельной жизнью. Я приказываю ему молчать, а оно мучает меня и мучает, целый год разрывается на части.
— Я, — бархатистый хриплый голос звучит у самого уха, щекочет кожу, — буду один. И ты будешь хотеть только меня. Каждый раз, когда я буду внутри, тебе будет очень хорошо, Вишенка. Я не насильник. Мне не нужны твои слезы и сопротивление. Я хочу тебя, мать твою, не знаю, почему, но хочу! И не собираюсь делить ни с кем. Ни один посторонний мужчина не коснется тебя, пока я не позволю, слышишь? Хватит дрожать. Это просто совпадение. Какой-нибудь мальчишник или корпоратив, на котором тоже есть Даня. Поняла?
Я киваю, пытаюсь запомнить каждое слово, и мне сейчас совершенно неважно ничего, кроме бьющегося в голове “совпадение”. Как же безумно я устала! Рядом с ним сердце рвется на части, а потом срастается — и снова рвется, и конца и края этому нет.
— Ты можешь сделать так, чтобы было не больно? — жалобно прошу я.
Ненавижу себя за слабость, но вся бравада куда-то уходит, когда я оказываюсь в его руках.
Милохин медленно качает головой.
— Только ногам.
— Это уже кое-что, — слабо улыбаюсь я.
Данил
Пожалуй, если бы я хотел ее испугать, то не придумал бы способа лучше. Я впервые вижу в глазах бывшей такой страх. И невольно задумываюсь: а если бы те двое и впрямь были моими друзьями, смирилась бы она? Закрыла глаза и позволила делать с собой все, что вздумается, или сломалась и пожертвовала встречами с Машкой, лишь бы себя не мучить?
Не уверен, что хочу знать ответ на этот вопрос, потому что от мысли, что ее коснется кто-то другой, меня начинает потряхивать. Я бы, наверное, убил кого-нибудь, если бы увидел обнаженную бывшую в руках другого мужика. Или ее, или его… или обоих к херам. Чем дольше я это представляю, тем сильнее прихожу в бешенство.
А она сидит рядом и смотрит своими огромными глазами, полными надежды. На что ты надеешься, Вишенка? Что я превращусь в принца, передумаю тебя трахать и подарю пол царства, прокатив на розовом облачке? Что сейчас поцелую — и вокруг запоют птички, а утром мы окажемся у дверей ЗАГСа?
Чудес не бывает. Я все еще не могу на нее смотреть и одновременно не в силах отвести взгляд.
Господи, что у нее с ногами! Она словно не на работе была, а ходила по битому стеклу. Сейчас она напоминает мне Машку. Дочь редко рыдает взахлеб, разбив коленку или поцарапав руку. Сидит и смотрит, ждет, когда папа пожалеет, подует на ссадинку и обнимет.
Соблазн повторить все это на Юлии нереальный. Коснуться губами раздраженной кожи, помассировать больную ножку, расслабить, превратить боль в желание. Взять ее прямо здесь, возле барной стойки, в безумной надежде, что дикая жажда внутри угаснет. Что я перестану каждую свободную минуту думать о пшеничных волосах, представлять, как пухлые губки обхватывают член и горячий язычок дарит нереальное наслаждение.
— Раздевайся, — говорю я, трясу головой и отхожу к бару. — Возьми халат.
Мне надо выпить. Юлии тоже. Ужин еще не принесли, но я просил побыстрее. Интересно, она ела? Вряд ли. Так, что здесь у нас… виски, ром, кока-кола, фанта… все херня. Коньяк не хочу, хочу свежую голову, пьяный секс меня не интересует, разве что позже, ближе к утру, заключительным аккордом. Когда она устанет произносить мое имя, она ведь, как и я, избегает его. Только сорвавшись, ища защиты, называет меня, как в браке, Даней.
А я ее, мне кажется, за последний год ни разу не позвал по имени. В мыслях и то через раз. Юлия… она ступает бесшумно, босиком по холодному полу, но я все равно слышу ее. Смотрю на хрупкую фигурку в огромном халате и чувствую, как от желания сводит скулы.
— Готова?
Медленно подхожу. Она едва сдерживается, чтобы не отстраниться, но я медлю не для того, чтобы ее пугать, а чтобы успокоиться, сдержаться, не набрасываться на нее. Поднимаю руку, развязываю пояс и развожу краешки халата в сторону. Черт… оставаться бесстрастным невозможно. Я веду взглядом от ключицы до упругой груди с розовыми ореолами сосков, борясь с желанием прикоснуться к ним языком, ласкать до того момента, как они затвердеют. Спускаюсь вниз, к плоскому животу, идеальной гладкой коже ниже. Девушка тяжело дышит, стоит, закрыв глаза, и мне хочется строить иллюзии, что ее ведет возбуждение, что она сдерживает желание моих рук на себе, но на самом деле я знаю, что бывшая меня боится.
Возможно, сильнее, чем тех парней, перепутавших номер. Потому что они сейчас — призрачная, несостоявшаяся угроза. А я реальная…
У таких мыслей горький привкус. Поэтому я притягиваю ее к себе и пробую на вкус чувствительную кожу за ухом, покрываю поцелуями шею. Я знаю, что эти поцелуи способны с ней сделать. Я помню, как она выгибалась подо мной в дешевом номере провинциального отеля. Хочу повторить. Хочу не только ее тело, хочу взгляд, подернутый страстью, стоны и дрожь.
Странные желания для того, кто мечтал растереть эту девку в порошок.
— Идем, — говорю я, с трудом отрываясь от ее шеи. — Ужин еще не принесли.
— Ужин? — облизывает пересохшие губы. Я начинаю раздумывать, чтобы делать это вместо нее.
Хотя и потратил некоторое количество времени, убеждая себя ни за что не целовать ее в губы. И толку с этого самовнушения?
В зале с бассейном две двери. Одна ведет в финскую парную, вторая — во влажный душный хамам. Никогда его не любил, хотя для сегодняшних целей он подойдет как нельзя кстати. Я почему-то очень хочу взять бывшую прямо на скамейке в парной. Не могу толком сформировать причины такого желания, скорее это некий образ в голове, притягательный, заводящий.
— Опусти ноги в бассейн. Станет легче, — говорю я.
Она неловко садится на бортик и, кажется, что сейчас свалится в воду. Я долго наблюдаю за ней, привалившись к стене. Как Юлия расслабляется, болтает ногами в холодной воде и рассматривает узоры на потолке.
— Ты как Машка, — вдруг вырывается у меня, — тоже на месте спокойно не сидится. И тоже постоянно с разбитыми коленками.
— Погоди, еще лет десять — и она начнет красить волосы. И встречаться с мальчиками. Что с ней будет, если она встретит такого же, как ты, Данечка?
— Лучше спроси, что будет с ним, — усмехаюсь я.
Хотя смешного в этом мало. Мне быстро надоедает стоять и смотреть на нее со спины, поэтому я раздеваюсь и ныряю в бассейн. Холодная вода бодрит и очищает мысли. А еще слегка гасит ставшее уже болезненным желание. Если эффект продлится недолго, до конца ужина я не дотерплю.
В некоторые моменты я чувствую себя ребенком, который получил новую дорогую игрушку. Причем дома есть еще штук пять совершенно таких же, но оторваться от этой невозможно. Так и с бывшей. У меня были годы, чтобы попробовать ее всю, а я захотел только когда она изменилась. Из бесцветной моли с баблом превратилась в нищую, но, мать ее, какую-то притягательную стерву.
Хотя стерву она быстро выключает, сил на поддержание образа еще маловато.
Подплываю к бортику, где она сидит, и стягиваю ее в воду, прямо в халате.
— С ума сошел!
— Я тебя держу. Не утонешь.
Избавляю ее от халата и смеюсь, потому что в глазах видны все раздирающие эмоции: облегчение от того, что тяжелая мокрая ткань не тянет вниз и страх оказаться вдруг передо мной совершенно голой. Хотя, казалось бы, в первый раз что ли?
— Я плохо плаваю, — предупреждает она.
— Я хорошо.
— Если бы я тебе доверяла.
— Что, думаешь, я оставлю тебя тонуть в бассейне, а потом скажу дяде-полиционеру «оно само, честное слово, само!».
— Нет, думаю, что тебе понравится играть с моим страхом глубины. Как ты играешь с любовью к Машке.
Я не буду спорить. Мне, на самом деле, плевать.
— Возможно. Обними меня за шею.
Ей невольно приходится прижаться ко мне грудью. И хоть я знаю, что соски напряглись из-за холодной воды, а не моей близости, все равно соприкосновение тел отдается внутри разрядами тока.
Поддерживая девушку за талию, я выплываю с ней на середину бассейна. Это несложно, Юлия и так почти ничего не весит, а в воде кажется пушинкой.
— Хочу, чтобы ты меня поцеловала, — не собирался это говорить, даже мысли такой не возникало, но вдруг так остро захотелось, что подумалось — а зачем сопротивляться? Я для этого ее сюда и привез.
— А иначе ты меня в воду отпустишь?
— Нет. Не отпущу.
Бывшая осторожно, будто я могу ее укусить, прижимается губами к моим. Она словно никогда не целовалась и не умеет, таким неловким выходит прикосновение. А между тем ее губы соленые на вкус, восхитительно мягкие. Мне сносит крышу, я целую ее, жадно и глубоко, не думая о дыхании. Я дышу за нее. Я сейчас ее хозяин. Мне надо, чтобы каждая клеточка ее тела ждала моего прикосновения, чтобы каждая мысль в этой хорошенькой пустой головке была обо мне.
Мне кажется, что если бы она так отвечала на поцелуи во время брака, я бы смог проглотить тот блядский вечер, когда мне захотелось ее убить, заставить заткнуться раз и навсегда. Когда я не просто окончательно решил с ней развестись, но и смертельно захотел ее уничтожить!
Но я знаю, что это иллюзия. Мое желание возникло, когда я увидел ее, улыбающуюся солнцу, после салона. Когда вдруг понял, что ее жизнь не закончилась, а моя превратилась в пепелище. Что я выжег все из прошлого, не оставив ничего, чтобы жить в настоящем и чтобы хоть что-то построить в будущем.
Интересно, она хоть что-то чувствует? Или просто терпит, потому что это — единственная цена за встречи с ребенком? Тело можно завести, если знать, как, физическое возбуждение не всегда подчиняется доводам разума, а поцелуи — слишком личное.
Поднимаю руку, чтобы сжать пшеничные волосы на затылке, но вместо этого, к собственному удивлению, осторожно убираю их от ее лица, чтобы не мешались. Юлия вздрагивает, будто я ее не погладил, а ударил. Или боится, что я держу ее одной рукой и на одну опору стало меньше?
Я слышу шаги в гостиной и вынужденно прерываю поцелуй — принесли ужин. Смотрю в потемневшие глаза, на распухшие яркие губки и все же внутри что-то отзывается удовольствием: нет, она не равнодушно делает то, что я прошу.
— Идем, — говорю и плыву к бортику.
— Там же люди!
— Мы идем не туда.
Ей некуда деваться из зала, халат куда-то уплыл, возможно, на дно, до нового надо еще дойти. Поэтому Юлия послушно сидит на бортике и ждет, когда я выйду. Старательно отводит взгляд, будто мы подростки, впервые решившие заняться сексом.
Если она поскользнется на мокром полу и убьется, ко мне точно появятся вопросы, поэтому я снова беру ее на руки, стараясь не думать, какие и у кого появятся вопросы, если поскользнемся и убьемся мы оба.
В хамаме душно, влажно, а еще мне не нравится, что из-за густого пара я не вижу толком ее тело. Не могу рассмотреть изгибы, насладиться возбуждением или даже тревожным ожиданием в глубине темных глаз, которое тоже заводит. Зато жар и влажность ее расслабляют. Когда я кладу Юлию на горячую скамью, она даже не пытается вскочить и прикрыться. Я догадываюсь, как ее сейчас накрывает сонливостью, как приятно ломит уставшие ноги.
Меня бесит мысль о том, что я хочу ей помочь, что ее жалобное «больно» относилось совсем не к ногам, и от этого я чувствую себя так, словно мне дали под дых. Странный коктейль эмоций.
Я медленно веду ладонью по изящной ножке, от лодыжки до коленки, перехожу на внутреннюю сторону бедра, останавливаясь в нескольких сантиметрах от горячего и влажного местечка между ног. Возвращаюсь к коленям, развожу ее ноги в стороны. Юлия закрывает глаза и не шевелится, а тело ее напряжено, будто я не ласкаю, а обыскиваю. Мне хочется, чтобы она дрожала от возбуждения, хотела меня, а не терпела, стиснув зубы, про себя повторяя, что все это ради одной цели.
Поэтому я нависаю над ней, хоть на лавке это делать и неудобно. Стараюсь не навалиться всем телом, но в то же время коснуться, дать понять, насколько я возбужден и как сильно хочу ее прямо сейчас, всю без остатка. С удовольствием ощущаю, как по ее телу проходит волна дрожи, когда медленно ввожу член внутрь, совсем немного, боясь сделать больно, если она еще не готова.
И Юля морщится, закусывает губу.
— Больно? — спрашиваю я, поражаясь, какой хриплый голос.
— Спина… твердо.
Я все же слишком вдавливаю ее в твердый камень, а если начну двигаться, он превратится в наждачку. Но так даже интереснее, а проникновение выйдет ярче и глубже. Сажусь на скамейку и поднимаю Юлю так, чтобы она опустилась сверху. Медленно, на всю длину, сдерживая себя из последних сил. Но она заведена, это чертовски радует, я не причиняю ей боль, проникая до конца, но все равно на всякий случай замираю, давая привыкнуть.
И ей и себе. Себе, потому что ощущение горячего узкого лона вокруг члена сносит башню, но окончательно добивает фантазия. Я вижу ее, сидящей у меня на коленях. Я владею ей. Я нахожусь в ней. Она беспомощна и беззащитна, а еще хочет, чтобы я двигался, слабо упирается мне в грудь ладошками и тяжело дышит, опустив голову к самому уху.
Я жалею, что напротив нет зеркала, мне бы хотелось видеть ее спину, плечи, поясницу. Может, позже, если она будет в состоянии… я возьму ее сзади.
Кладу руки ей на ягодицы и вынуждаю сделать несколько движений. Стон вырывается, кажется, у нас обоих.
— Скажи мне, когда мы были в браке, ты со мной кончала?
Она поднимает голову, пытаясь сфокусировать взгляд и осознать мой вопрос.
— Ты что, даже не обращал внимание?
— Я хочу услышать от тебя. Кончала?
— Несколько раз… в первый год после свадьбы.
— И что изменилось? Почему сейчас ты хочешь меня?
Я снова заставляю ее двигаться, толчок за толчком, чтобы сбить дыхание, услышать приятную и волнующую хрипотцу в голосе.
— Я тебя не хочу…
— Не лги мне, Вишенка, я чувствую, как ты дрожишь. Это не страх и не отвращение… тебе хорошо со мной. Как бы ты ни ненавидела, тебе хорошо со мной, ты хочешь кончить в моих руках, ты боишься, что я стану делить тебя с кем-то. Так что изменилось? Почему вдруг ты стала получать удовольствие, когда я тебя трахаю?
— Вопрос лишь в том, почему тебе так хочется этого удовольствия добиваться.
Она стонет и выгибается, грудь призывно приподнимается, и я не могу удержаться, чтобы не лизнуть напряженный розовый сосок. А потом чуть прикусить, чтобы вырвать еще один стон. В клубах пара ее тело кажется еще более соблазнительным. Идеальным. Капельки пота стекают по груди, я ловлю их языком, выводя на разгоряченной коже узоры.
— Тебе нравится быть беспомощной, да? Тебя заводит моя власть, страх передо мной… ты хочешь меня, но при этом хочешь быть моей жертвой. Чтобы самой себе сказать: он меня принуждает. Я должна. Так, Вишенка? Скажи мне, тебя же заводит это… бросаться на меня, как разъяренная тигрица, а потом, когда я сломаю, превращаться в ласковую кошечку… скажи мне… Юля-я-я…
Ее имя такое же безумное, как пшеничные волосы. Имя не оставляет мне выбора. Юлия — слишком официально, как будто она какая-нибудь училка. Юля — отдает теплом, лаской, я не готов впускать в свою жизнь Юлю. Я не хочу ее так звать. Поэтому она превращается в Вишню. Девчонку с пшеничными волосами и вишневым шампунем, сладкую ягоду, которую так и хочется взять в рот, насладиться ее вкусом.
— Скажи, — прошу, — и я с тобой поиграю. Мы найдем твою фантазию и… А-а-а-й! Юлька!
Мать твою, я так импотентом стану! Острые зубки бывшей вдруг впиваются в плечо. Это не укус страсти, не порыв эмоций и проявление оргазма, это, мать его, укус! Она меня укусила, чтобы я заткнулся?!
— Ты чего? — почти обиженно тяну я, забыв, что еще секунду назад был готов кончить только от того, что она сидит на моем каменном члене.
— Хочешь поиграть в мою фантазию?
Она примеривается для нового укуса.
— Эй-эй! Ладно, хорошо, я просто… черт, Вишня…
— Я не вишня!
— Ладно-ладно, только не кусайся! Так, минет из плана на ночь вычеркиваем… ягодка моя, если ты будешь кусаться, я буду брать тебя только сзади.
Она вдруг прогибается в пояснице, подарив мне пару ярких вспышек перед глазами.
— А я буду кусаться, когда ты спишь, — шепчет мне на ухо. — Еще раз скажешь, что мне нравится, когда ты меня мучаешь, я откушу тебе ухо, ясно, Милохин?
— Что-то мне перестали нравиться такие сексуальные игры, — усмехаюсь я.
— А я прямо во вкус вошла.
— Это моя кровь.
— Теперь мы родственники. Не стыдно? Так, между прочим, в древние времена братались.
— Тигренок, верни мне кошечку, я с ней еще не закончил.
Хотя и близок. Дерзость в глазах и готовность сражаться заводят куда сильнее покорности и расслабленности. Я уже почти на пределе, но хочу сначала увидеть ее удовольствие, ощутить сладкие спазмы. Довести ее до оргазма сейчас очень просто, особенно если коснуться набухшего клитора и немного помочь.
Я нарочно не делаю это нежно, грубыми, резкими движениям даря молниеносные вспышки наслаждения, подводящие Юлию к черте. Когда понимаю, что остается совсем чуть-чуть до предела, что едва она забьется в наслаждении у меня в руках, то и сам кончу следом, то вдруг вспоминаю, что забыл о защите.
Ругаюсь сквозь зубы вслух. Оторваться сейчас подобно пытке. И даже если я успею прервать проникновение, риск все равно есть. Только идиот будет думать, что достаточно вовремя вытащить и можно не париться.
Черт! Как же бесит и обидно! А самое главное, что если бы я не вспомнил, то все бы пошло совершенно не по плану.