10 глава
— Знаешь, Вишня, я очень польщен, что ты не против от меня залететь еще раз, но, боюсь, если все-таки это случится, мне придется оплатить тебе поход к врачу.
Ее глаза распахиваются от страха, когда смысл моих слов доходит до затуманенного удовольствием мозга. Я не держу ее, позволяю отстраниться, хотя член все еще каменный и все внутри ноет, не желая расставаться с источником кайфа.
— То есть я еще должна заботиться о предохранении, а если не позаботилась, то виновата?
— Успокойся, я взял резинку. Но она в куртке. Иди сюда, я хочу кончить.
Она тоже хочет, я вижу во глубине ее взгляда разочарование, знаю, как болезненно отзывается тело на прерванную ласку.
— Иди сюда, если будешь хорошей девочкой, я дам тебе кончить.
Мне хочется почувствовать ее губы, чтобы она как следует поработала язычком, но по-моему она никогда этого не делала. А в хамаме слишком душно и влажно, чтобы проводить мастер классы. Поэтому я снова привлекаю ее к себе поцелуем, а ладошку кладу на возбужденный член и заставляю сжать. Даже простейшая ласка, практически вырванная силой, отдается разрядом тока.
— Подвигай ручкой… — хрипло дышу, перебираю руками пшеничные волосы. — Вот так… медленнее…
Стоит только отпустить себя, закрыть глаза — и накрывает оргазмом. Хотя это даже не десятая часть того, что я могу получить, занимаясь сексом нормально. Несмотря на разрядку, мне хочется больше и больше. Я хочу взять ее сзади, грубо, быстро, где-нибудь на столе. Хочу, чтобы она отсосала, даже самая идиотская миссионерская позиция сейчас вызывает во мне неконтролируемую дрожь в руках, потому что вместо унылых картин вялого супружеского секса в голове фантазии о том, как Вишня выгибается, бьется подо мной, раскинув стройные ножки в стороны.
Как повезло, что ночь очень длинная.
— Идем в душ. Потом поужинаем и продолжим.
А место укуса все еще ноет, и даже следы еще остались. Нет, рискнуть и потребовать минет я пока не готов.
Оставляю бывшую в душевой и, наспех ополоснувшись, возвращаюсь в гостиную. Жрать хочется, аж скулы сводит, после работы не успел даже сэндвич перехватить. К счастью, здесь неплохо кормят.
Чувствую легкое раздражение, в основном потому что так и не получил, что хотел. Я грезил этим сексом в хамаме всю неделю и так бездарно его закончил!
Юлия возвращается, закутанная с ног до головы в махровый свежий халат. Мне кажется, она избегает смотреть мне в глаза. А еще я совершенно точно знаю, что ей куда хреновее, чем мне, ибо я хотя бы кончил, пусть и не так кайфово, как планировал изначально.
Наливаю в бокал для вина просекко и протягиваю ей, но она качает головой.
— Я не буду.
— Пей, — с раздражением морщусь, — расслабишься.
— Не надо. Я не умею пить.
— Не умеет пить Нин Сергевна, из налоговой. Мы недавно в ресторане сидели, они там отмечали чей-то юбилей, подсели пообщаться. Знаешь, как благовоспитанная пожилая женщина, профессионал с тридцатилетним стажем после четырех стопок коньяка превращается в развратную тигрицу? Вот их было семеро.
Юлия не выдерживает и фыркает, отпивая чуть-чуть из бокала.
— А я чувствую, в районе ширинки кто-то шарахается, смотрю — ну точно, Нин Сергевна, явно мой НДС поднять пытается. Не, говорю, я государству не настолько много должен. Обиделась. Вот и как теперь с ней работать?
— Бедный, да у тебя психологическая травма.
Ты даже не представляешь, как права. Наверное, это ебаный рубец в башке, который не дает жить спокойно. И я все время придумываю причины, по которым не могу спать спокойно. Сначала это жена, которая бесила каждую секунду своего существования рядом со мной. Теперь это бывшая жена, которая бесит желанием, что мне не подчиняется от слова «совсем».
Я как будто превратился в тех взрослых из девяностых, которые запирают на замок дорогой чешский сервиз в надежде, что однажды жизнь наладится, наступит светлое будущее — и в этом светлом будущем все будут непременно жрать из чешского фарфора.
А потом никто не доживает. И будущее не наступает, и чешский фарфор гниет в дрянном разваливающемся серванте, который кто-нибудь когда-нибудь обязательно ебнет со всей дури об пол. Расхерачит весь фарфор вместе с надеждами на светлое будущее.
Только у меня нет серванта с дефицитными чашками, у меня сука ничерта нет. Я не могу быть нормальным отцом, я не могу трахать нормальную бабу, я не могу нормально работать — я все, сука, чего-то жду.
Сначала ждал смерти ее папаши.
Потом развода.
А теперь ждать больше нечего, и меня наизнанку выворачивает от того, что я ненавижу мать своего ребенка. Ненавижу и хочу.
Черт, Милохин, почему бы тебе не вернуться тогда на полчаса позже? Был бы у меня шанс отпустить ее спокойно, не сжигая все мосты и не пряча Машку?
— Дань… а ответь мне, пожалуйста, на вопрос. Это важно… скажи, когда ты мне сказал не вступать в наследство отца, ты действительно думал обо мне или убедил меня, чтобы ударить при разводе побольнее? Чтобы у меня ничего не осталось?
Смотрю на бывшую, пытаясь понять, с чего вдруг она об этом вспомнила. Тарелка перед ней почти нетронутая, пара надкушенных кусочков помидор и вяло обкусанная креветка.
— Ты бы не справилась с его долгами. Не отбилась от тех, кому он должен и навлекла бы на себя беду. Когда он сдох, я уже знал, что подам на развод и не собирался вкладывать свои деньги в его дела только затем, чтобы ты получила памятную избушку на Рублевке. Иногда своре собак лучше кинуть кусок мяса, чтобы самому им не стать.
— Ты из-за него меня ненавидишь? Из-за отца?
И почему ей обязательно надо ковырнуть поглубже? В самое нутро своими глазищами заглянуть, по пепелищу пройтись и добить остатки еще живого… что там еще не сдохло? В душу я не верю, а сердце еще пашет. Лет тридцать протянет, а если перестану бухать и курить — то и тридцать пять. Авось до пенсии доживу.
— Твой отец был мразью. С этим сложно спорить, не находишь?
— Не знаю. Он меня любил.
— Я заметил.
— Что у вас с ним происходило?
Я прикусываю язык, чтобы не вывалить на нее все. Не хочу рассказывать, не хочу видеть жалость в ее глазах и уж точно не хочу лишать себя возможности ее ненавидеть. Что он мне сделал? О, я отомстил ему сполна.
А Вишня… тебя я не хотел ненавидеть. И мучить не хотел, только избавиться от тебя, вычеркнуть из жизни, никогда больше не видеть — вот этого хотел. Только что-то пошло не так, пора уже признать, что вычеркнуть не получилось.
— Твой отец не умел обращаться с деньгами. Он вовремя присосался к кормушке, но ума сохранить не хватило.
— А его смерть случайна?
— Разумеется, нет. Нельзя просто так сцепиться с Царевым и думать, что тебя защитит депутатская неприкосновенность. Это ж, блять, не суд! Только не вздумай лезть к Цареву со своей справедливостью, или что там у тебя в башке. Пережует и не заметит. Хотя дело твое, можешь и сунуться. Так и быть, оплачу тебе место на кладбище.
— А ты с этим… Царевым взаимодействуешь?
— Нет, — отрезаю я, ибо совсем не планирую посвящать бывшую в тонкости ведения бизнеса и работы с конкурентами.
Она потягивает вино, такими крохотными глотками, что жидкость в бокале даже не убывает. И вскоре мне этот спектакль надоедает.
— Ешь, — требую, пододвигая к ней тарелку с ростбифом.
По-моему, она любила его раньше, ибо всегда заказывала в ресторанах и брала на фуршетах. Или я с кем-то ее путаю? Черт… это слишком сложно, почему я вообще об этом думаю? Меня ебать не должно, что она любит, здесь есть и мясо и трава, да пусть хоть веганкой будет махровой, но сидит и жрет!
— Я не хочу, спасибо.
— Я тебя не спрашивал, хочешь ли ты. Я сказал — ешь.
— Не голодна. Мы с Машей съели вафлю в парке.
— Это было давно. Вишня, я ведь умею считать. Ты сбежала с работы, потом на метро в садик, потом в парке съела вафлю, хотя зная Машу, ты скорее доела вафлю, что не совсем то же самое. Потом мы ехали сюда, разбирались с номером, плавали и трахались. Ну и расскажи мне, что именно тебя так насытило? Или отсутствие оргазма портит аппетит? Ты вообще хоть что-то ешь?
Я не жду от нее ответа, я вообще понятия не имею, почему хочу ее накормить. Наверное, потому что когда держал в руках, боялся сломать ей ребра. Или потому что мне просто нравится командовать. В конце концов, если бы не нравилось, я бы не развивал бизнес.
— Ну? Я могу покормить тебя с рук, Вишенка. Хм… а это отличная идея, зачем терять время на скучный ужин, если можно превратить его в прелюдию. Ну-ка, сядь поближе.
— Ладно, хорошо! — Она закатывает глаза и берет в руки вилку. — Я поем, все, ты победил.
Но меня уже невозможно остановить, я как паровоз, который несется по рельсам, и плевать, кто там на них случайно попал, затормозить при всем желании нет никакой возможности.
— Я говорю, сядь ближе. Я тебя покормлю. Что ты хочешь? Ростбиф? Креветку?
Судя по взгляду она хочет человечинки. А я — ее. Снова.
— Хорошо.
С видом «твоя взяла, но дух мой не сломить» Юлька садится рядом, запахивает поплотнее халат и смотрит на стол задумчиво, выбирая, чем я буду ее сейчас кормить.
— Хочу стейк.
— Но это мой стейк.
Пожимает плечами и принимает равнодушный вид. Девочка сегодня определенно хочет крови, плечо все еще напоминает об острых зубках. Украдкой я кошусь на ее руки, но, к счастью, ногти короткие. Если она еще и расцарапает мне спину, придется надевать на нее варежки и купить в секс-шопе кляп.
— Ну, хорошо, стейк так стейк.
Отрезаю кусочек ароматного, еще горячего, сочного мяса и подношу к ее губам. Мне безумно хочется слизать капельку сока с ее нижней губы.
— Рассчитываю на симметричный ответ, — взглядом показываю на ее тарелку с креветками. — Только не вилкой. Пальчиками.
Бывшая недовольно сопит, но деваться ей все равно некуда. Правда, я хоть и выиграл войну, в бою несу потери: вместо креветки она берет крошечную — специально самую маленькую выбрала, зараза — помидорку и подносит к моим губам.
— Вишенка, я же не травоядное.
— Тогда почему тебя так привлекают бревна?
Черт, она снова меня поддела. Даже удивительно, никогда не замечал за ней способности подмечать, запоминать и вовремя использовать чужие фразы. Беру эту ее дурацкую помидорину, захватываю губами палец и ласкаю языком подушечку.
От простой, но чувственной ласки глаза бывшей снова заволакивает туманом. Я уже готов послать к черту этот ужин, вернуться к нему как-нибудь потом, утром, превратив в завтрак, повалить Юлию на диван и взять. Мучить, пока она не перестанет смотреть на меня с вызовом, когда сдастся и будет повторять мое имя, умоляя о наслаждении.
Но в тот момент, когда я решаюсь все-таки это сделать, звонит телефон. Звонит настойчиво, долго. Приходится взять, вдруг это няня? Или Стас, он никогда не звонит в такое время без повода?
— Раз хочешь стейк, чтобы к моему возвращению весь съела.
Там его как раз половина.
Это, к счастью, действительно Стас, потому что пока я иду до смарта, успеваю уже заранее настроиться, что услышу Лизин печальный голос и сорвусь к дочери. В прошлый раз она так позвонила мне в Лондон, сообщить, что Маша упала со спинки дивана, и ее осматривал врач.
Но это лишь помощник, так что я расслабляюсь и следующие пятнадцать минут посвящаю работе. В конце концов, впереди целая ночь. Одновременно с разговором лезу в куртку, чтобы достать резинки. Повторения облома в хамаме мне не хочется.
Когда возвращаюсь, то не нахожу Юлию за столом и хмурюсь. Куда она решила отправиться? Слабо верю, что сбежала. Не для того столько терпела, чтобы сейчас смыться. Решила поплавать? Я даже чувствую смутное беспокойство, потому что плавает она крайне фигово, а после вина на голодный желудок и вовсе пойдет на дно топориком. Но в бассейне ее нет, в хамамке и финке — тоже. Остается спальня, туда я и направляюсь.
В спальне ванная, судя по свету в которой, ставшая объектом интереса Юлии. Я успеваю увидеть, как она идет от двери к зеркалу. Она меня не видит, а вот я замечаю, как украдкой бывшая трет глаза. Она плакала?
Меня злят ее слезы, пусть и не показанные мне. Какого хрена ей надо? Я дал ей видеться с дочерью, я привез ее в дорогой отель вместо халупы на окраине, которую она сняла, я накормил ее нормальным, блять, ужином, она кайфовала, когда я ее трахал. За годы брака мы, блять, так близки не были. Какого. Хрена. Эта. Дрянь. Ревет.
Когда я злюсь, я не способен сдерживаться. Удивительно, как с таким чудесным качеством я умудрился не проебать бизнес, но вот что интересно: оно работает только рядом с бывшей.
— Ну, раз не хочешь есть, будем развлекаться здесь, — пожимаю плечами. — Спальня так спальня. Ложись. Я прихватил резинку. Думаешь, нам хватит шести штук?
— Тебе это обязательно делать?
— Трахать тебя? Да, я, кажется, уже говорил.
— Издеваться. Мне кажется, тебе нравится, когда мне больно. Это тебя заводит, что ли? Еще чуть-чуть и ты возьмешь ремень?
— А мне кажется, ты слишком много пиздострадаешь. От чего тебе сейчас больно? Споткнулась в ванной? Подавилась орехами? Что тебе сделали, страдалица ты наша? Кончить не дали? Заставили поесть? Боже ж ты мой, какие испытания.
— Ну да. О чем это я? Ты все еще Милохин.
— Да, а до утра еще далеко — и ты все еще моя. Иди-ка сюда.
— Нет…
— Нет? — Я удивленно поднимаю брови.
— Не сейчас, подожди.
— Я достаточно ждал, Вишня, и я свою часть уговора выполнил, а ты — не до конца.
Притягиваю ее к себе, заключаю в объятия, пытаясь поцеловать, но в Юлию словно вселилась дикая кошка. Она будто не добровольно приехала со мной в отель, а встретилась с маньяком в темной подворотне. Бывшая так отчаянно брыкается и выворачивается, что я начинаю сомневаться в том, что еще хочу ее.
Но, наконец, мне удается сжать ее руки за спиной и поцеловать. Щеки мокрые от слез и… блять. Мне ее жалко. Плевать на ее поводы для страданий, забить и не думать, что там в этой вишневой головке крутится, но я знаю, что такое десять минут на боль. Когда есть только крошечный клочок времени, чтобы собрать себя по кусочкам, а потом снова надо выходить и быть обычным.
Почему я вижу в этой девочке себя? Что она такого потеряла? Мужа, который вместо нее видит пустое место, который, не скрываясь, трахает все, что попадает в поле желаний? Встречи с ребенком, которые успешно и яростно отвоевывает? Сытую жизнь? Что тебе нужно, черт подери?
На миг оторвавшись от ее губ, ослабив хватку, я получаю хлесткую пощечину, а затем весьма ощутимый удар по плечу. Это уже нихрена не эротично.
— Тихо! Успокойся!
И еще пощечина, обжигающая. Сложно представить, что такая худенькая слабая девчонка может так бить.
— Успокойся! Черт…
Держать ее так, чтобы не причинить боль, становится все сложнее. Халат распахивается, обнажая грудь, но она даже не замечает, просто продолжает вырываться. А я уже не хочу ничего, кроме как успокоить ее, но почему-то знаю, что если отпущу, то все станет еще хуже.
— Успокойся, — говорю тихо и медленно, — хватит.
Потом все-таки забиваю на удары, становящиеся слабее — силы не безграничны — запускаю руки во влажные волосы и притягиваю к себе.
— Тихо. Не надо. Юль…
Она замирает, услышав.
— Я думала, ты забыл мое имя.
Забудешь его. С тех пор, как я увидел ее на противоположной стороне дороги, это имя выжжено каленым железом. Прямо внутри, там, где мешает дышать.
— Почему ты плакала?
— Неважно.
— Да? И поэтому ты на меня набросилась? Потому что вспомнила жалобную книжку?
— Нет, я…
— Тогда придется рассказать.
— Я не хочу быть героиней смешных историй о шлюхах в сауне, которые ты рассказываешь дружкам за кружкой пива.
— Никому и ни о чем я не рассказываю. Посмотри на меня. Ну-ка, подними голову.
Мне приходится самому взять ее за подбородок и приподнять голову, чтобы заглянуть в глаза. И хоть из меня получился не очень хороший знаток человеческих чувств, я улавливаю ее боль, только не привычную, которой она окатывает меня раз за разом, выбивая почву из-под ног, а самую что ни на есть обычную, физическую.
— Я ведь все равно узнаю, что с тобой. Или от тебя или в процессе…
Многозначительно смотрю на постель — и да! — бывшая едва заметно вздрагивает, словно мысль о сексе со мной ее пугает.
— Тебе было неприятно? — Я хмурюсь. — Больно?
Отводит глаза и будто сжимается. Господи, мне сейчас адски тошно от самого себя.
— Слишком грубо? Я думал, ты меня хотела.
— Ты просто… — каждое слово дается ей с трудом. — Слишком…
Юля отворачивается, прячет лицо, а я держу ее в руках, стальной хваткой сжимаю талию. Халат уже окончательно сполз с плеч, обнажил изящную ключицу. Так и хочется снова ощутить вкус ее кожи, особенно теперь, зная, какую реакцию вызывают поцелуи в шею.
— Что слишком?
— Слишком большой. Мне больно.
— Почему ты не сказала?
— Чтобы тебя порадовать? Чтобы было еще больнее?
— Ты же со мной пять лет жила.
— Мы никогда так… я никогда не была сверху.
— Тебе больно сейчас? Хочешь, поедем к врачу?
Мотает головой так отчаянно, что сейчас напоминает мне Машку, которая точно так же, провинившись, прячет глаза и опускает голову, боясь смотреть на родителей или няню. Только Юля-то не Маша! Она не ребенок и она не провинилась… ей просто было больно, а я не заметил. Был занят собственными желаниями и не понял, что с почти неопытной девчонкой надо быть осторожнее.
Неужели я ни разу не брал ее так? За все годы брака не хотел, чтобы она оказалась сверху? Даже когда Юлия меня еще привлекала? Когда я верил, что у нас что-нибудь да получится?
Я ничего о ней не знаю и с некоторых пор начисто лишился эмпатии.
— Не плачь только, хорошо? Вишенка… если больно, скажи мне. Не бойся меня. Не сейчас. Скажи мне… честно. Тебе только больно было? Или и хорошо тоже? Ты что-нибудь чувствовала, когда мы занимались сексом?
Юля поднимает взгляд и сейчас глаза ясные-ясные, грустные и ясные.
— Да. Мне было хорошо. Но я обязательно от этого избавлюсь. Как только смогу… я тебе обещаю.
— Хорошо, — улыбаюсь я. — Расскажешь, как, когда избавишься?
Мне действительно интересно, потому что я и сам не прочь освободиться и вдохнуть полной грудью. Думал, после развода, едва получу документы, почувствую свободу на вкус, а получилось, что снова в клетке. На этот раз я сам себя загнал туда.
— Хочешь спать?
— Не знаю.
Голос бесцветный, тихий, мне хочется добавить в него красок, неважно, каких. Только бы не звучал так равнодушно.
— Тогда просто полежи. Ты ведь скажешь, если тебе станет плохо?
— А зачем? Здесь совсем нет прохожих, чтобы вызвали мне врача.
Я застываю на месте, как будто только что разрядом тока шандарахнули прямо по макушке. Сначала не врубаюсь, о чем она говорит. Потом вспоминаю, как сам представился случайным незнакомцем. Так ей в больнице и передали, и… бля-я-ять. Мне хочется отрезать себе палец, чтобы боль заглушила мерзкое чувство злости на самого себя.
Она ведь видела уезжающую машину, она сейчас думает, что я оставил ее лежать на улице без сознания, уехал не обернувшись, увез Машку и понятия не имел, жива ли она, помог ли ей хоть кто-нибудь.
А самое главное, что я этого и хотел. Ну что? Нравится? Наслаждайся.
— Давай ты хотя бы ляжешь. Ногам нужно отдохнуть.
Я ухожу в комнату за вином и фруктами, все равно с ужином уже не сложилось. За это время Юлия избавляется от халата и забирается под одеяло, так, что один нос торчит и над ним два настороженных глаза. Я наливаю вино, отдаю ей бокал, ложусь на свободную половину кровати и включаю на телеке какой-то фильм.
Странное ощущение. Будто мы все еще женаты и ложимся спать. Юлька, по обыкновению, жмется к краешку, она занимает хорошо если одну пятую огромной кровати, да еще и сворачивается клубочком. А я избегаю на нее смотреть.
Только раньше мне и не хотелось смотреть. А сейчас хочется слишком сильно.
Она долго не может заснуть, но все же дыхание выравнивается. Я выключаю телевизор и пытаюсь заснуть. Без особого успеха — голова трещит от мыслей. Я планировал провести ночь совсем не так, но самое обидное, что и свалить то не на кого. Сам виноват, сам потерял голову и сделал ей больно. А теперь лежи и мучайся.
Поняв, что сон мне сегодня не светит, поднимаюсь и иду плавать. Раз за разом мощными гребками пересекаю небольшой бассейн. Спорт очищает голову и снимает напряжение. Спорт позволяет не думать о девчонке, что спит в спальне. Полчаса плавания. Финская сауна. Еще плавание. Еще сауна. И так до тех пор, пока силы не кончаются, пока я не начинаю еле-еле переставлять ноги и не чувствую, что если не упаду в постель, то усну прямо на холодном мраморном полу.
В спальне я вижу то, что снова больно бьет под дых. Может, от того, что я вижу бывшую такой впервые. Может, от того, что я так и не превратился в окончательную сволочь, хотя старался и до сих пор стараюсь изо всех сил. Хотя последнее вряд ли.