27 глава
Данил
У нас мог быть сын.
Не могу перестать об этом думать. Казалось, сгорел давно. Пережил самое худшее. Умер. Воскрес. Вырос. Окреп.
Все херня. Все это полнейшая херня.
Снова в душе мясорубка. Снова мое тело дробит на куски. Снова на живую по живому, блять.
Все, что держит сейчас – осознание, что Юля любит. Мать вашу, она меня любит… Она не убивала моего ребенка. Она не рвалась замуж за другого. Она хочет быть со мной.
Да, ее любовь держит. И вместе с тем… По-своему раскатывает. Не ожидал подобного. Я, по понятным причинам, и в менее крупных масштабах боялся такое представлять.
Сейчас же все это наваливается и размазывает меня, как каток.
Подвеска, забота, поддержка, чувственная отдача, сказанное по амулетам… Мать вашу, да все ее слова, все ее взгляды… Раздирают эти факты. Выть охота, но я ведь осознаю, что не поможет.
«Если все люди по парам, то ты – мой мужчина…»
«Люто, Даня…»
Смотрю на нее. Бросаю взгляды настолько часто, насколько это позволяет ситуация на дороге. И так в эти секунды, сука, сердце трещит. Просто на ошметки раздирает.
В прошлом за себя болело. Сейчас страшнее… За нее. За нее болит. Вспоминаю Юлю там, в больнице, накладываю новые данные, и так ее жалко, что просто сдохнуть охота. Сдохнуть легче!
Я не могу дышать. Я не могу собрать свое гребаное сердце в один цельный кусок. Я не могу жить!
Если бы тогда не ввалил телефон в стену… Если бы взял его с собой… Если бы узнал раньше… Если бы после попытался достучаться до своей Дикарки, узнать правду, был бы настойчивее, не поверил бы этой твари, не воспринял буквально слова самой Юли… Она ведь была уже убита! А мне тогда только предстояло умереть… Если бы не оставил ее там с этой ебаной мамашей… Если бы забрал и защитил, хотя бы после… Хотя бы, блять, после всего этого чертового кошмара!
Как об этом теперь не думать? Как отпустить? Как дальше жить?!
Едва входим в дом, Юля моет в ванной руки и двигает в кухню.
– Что тебе приготовить? – замирает у открытого холодильника.
Я застываю в дверях.
– Шутишь, что ли? – сиплю, не скрывая замешательства, в которое лишь Дикарке меня удается погрузить. – Какая еда, Юль? Иди сюда.
Она не шевелится. Даже холодильник не закрывает.
– Я просто… Думаю, нам обоим стоит отвлечься.
– Иди сюда, – повторяю громче. Не хочу давить, но ее явно не в ту сторону шатает. – Пожалуйста. Просто иди сюда.
И, наконец, она подчиняется. Подходит, беру ее за руку и веду в спальню.
– Разденься, хорошо? – прошу приглушенно.
Задергиваю шторы, в помещении повисает полумрак.
Я перевожу дыхание и принимаюсь снимать свою одежду. Сердце продолжает намахивать. Кажется, даже ускоряется. Гулко отбивает. Болезненно. Стягивает какие-то струны. Сковывает, обращает тело в сталь.
Умница моя, полностью раздевается. Смотрю на нее, и дыхание перехватывает, когда понимаю, что Юля, очевидно, думает, что мне нужен секс. Спокойно так принимает это, а у меня в очередной раз рвется от натуги сердце.
Не к тому сейчас стремлюсь. Кожей к коже хочу. Без преград.
Разбираю кровать, укладываю Дикарку и сам к ней под одеяло забираюсь. Обнимаю крепко-крепко, замираем друг против друга. В глаза смотрим. Дышим в унисон.
– Помнишь, ты спросила, как сделать мне больно?
– Боже, Дань… – вздыхает Юля с явным сожалением. – Я тогда была обижена… Не хотела, конечно…
– Неважно, – выдыхаю я. – Мне было больно, когда ты появилась в августе, когда прыгали в море, когда ты поцеловала, каждый раз, когда мы смотрели друг другу в глаза… – голос глохнет. Приходится сделать паузу, чтобы набрать в легкие воздух. – Каждый раз, когда расставались… И когда встречались, Юль… Когда ты говорила или делала что-то, что заставляло меня вспоминать… Когда ты кричала или плакала… Когда сказала, что любишь… Когда я думал, что больше тебя не увижу… Когда ты пришла ко мне домой… Сама пришла… Сама, моя Дикарка… – снова торможу, чтобы сделать шумный вдох. – Когда заботилась… Когда отдавалась на вертушке… Когда я нашел твое крыло… Когда ты собирала обратно амулеты… Каждый раз мне было больно, хоть и не показывал тебе, выдавал другое напоказ… Защищался. Прости. Мне было легче поверить, что я способен тобой управлять, чем в то, что ты можешь меня любить… Любить по-настоящему… Блять, я и сейчас…
– Не веришь?
В ее голосе и глазах, помимо слез, дрожит плотина паники.
– Не в том смысле. Тебе верю, – говорю, что чувствую. – Своему счастью не верю.
– Счастью… – повторяет и улыбается так нежно, так ласково, так умиротворенно… Только она так и умеет. – Я должна была сказать раньше, – шепчет Юля. – Гораздо-гораздо раньше. Год назад.
Не могу сдержаться... Вздрагиваю.
– Юля, – хриплю на эмоциях. Сжав ладонью ее затылок, касаюсь лицом ее лица. – Правда, любила тогда? Правда-правда? – выдаю тихо на одном выдохе.
– Правда же, – отзывается и кивает. – Любила. Люблю. Буду любить всегда.
– Всегда?
– Ну, разумеется! Обещаю!
Прижимаю ее еще крепче. Стискиваю до хруста. Бурно выдыхаю в шею.
– Клянусь, что сделаю все, чтобы ты никогда не передумала, – говорю незапланированно то, что буквально рвется само из души. – Клянусь, что никогда больше не подведу! Клянусь, что у тебя будет все! Все, что ты захочешь, Юля.
– Моя любовь – моя клятва… – воскрешает мои давние слова. – Помнишь?
– Помню, конечно. Так и есть.
– Я хочу, чтобы у меня был ты, Дань… Все.
Наше дыхание сбивается. Наши руки сплетаются. Наши губы сливаются.
Понятно, что ни о каком сексе сейчас речи быть не может. Мы только содрали друг с друга кожу. Нам все еще адски больно. И будет больно еще долго.
Я просто ласкаю рот своей Дикарки, глажу ее руками, изо всех сил сжимаю… А потом добираюсь, наконец, до живота.
Может, не надо… Может, не стоит… Это чересчур мучительно.
Да, Юля содрогается, разрывает поцелуй и начинает снова пускать слезы.
Я… Я – тоже. Судорожно и беззвучно выдаю жгучие.
– Все, не плачь, – с трудом выдыхаю. – Не плачь, Юля. Все еще будет. Будет все!
– Правда?..
– Правда, – заверяю горячо и упрямо. – А сейчас спи. Надо отдохнуть.
– Вместе?
Чувствую, как впивается мне в кожу ногтями.
– Конечно, вместе. Спи.
Отключается, как ни странно, быстро. И пары минут не проходит, как слушаю ее глубокое ровное дыхание. У самого же, несмотря на исключительную усталость, сна ни в одном глазу. Долго верчу в голове события прошлого и настоящего, накладываю на них сказанное сегодня. Новая кинолента моей жизни приобретает четкость и разноцветные краски, вот только становится при этом такой увесистой, что, кажется, не удержать.
Но как я могу отпустить? Теперь уже нет.
Должен тащить. Должен.
Самое главное, что мне есть ради кого это делать.
Есть.
Моя Дикарка. Моя Юля. Моя.
Кирилл Бойко
«Брат, просто проследи, чтобы я никого не убил…»
Минут двадцать эту фразу верчу. Сидя в темноте, монотонно постукиваю пальцами по рулю и пытаюсь въехать в суть происходящего.
Случалось ли раньше такое, чтобы мне приходилось контроль держать? Нет. Всегда наоборот было – Милохин тянул. Всегда. В нашем случае, жизнь – ни хрена не качели. Пока я летал, Милохин скорее страховочным канатом был. Во многом только благодаря ему не сорвался.
Что же теперь? Что, блять, происходит?
Чем дальше мотаю на годы назад, тем основательнее мое беспокойство.
Когда уравновешенный чел слетает с катушек, это, сука, чаще всего в разы губительнее, чем ретроградный загул беспредельщика. Это, мать вашу, армагеддон. Это, сука, катастрофа.
Что же у них с этой тихоней Гаврилиной творится? Что это за счастье такое? Что они там за этот год накопили?
Наконец, темноту улицы прорезает свет фар. Узнаю тачку и сразу же покидаю свою. Пока шагаю к извилистой тропинке, он глушит мотор и выскакивает на улицу.
Смотрю ему в лицо, перехватываю взгляд и, что называется, мать вашу, бодрюсь.
Не зря позвал. Не перестраховка это. Я реально сегодня трос.
Спросить ничего не успеваю. Милохин тулит к дому. Я перевожу дыхание, отмираю в новом статусе и двигаю следом.
Ток по венам уже на входе разливает. Даня так долбит кулаком в деревяную дверь, странно, что к чертям не выносит. Я сглатываю и, сунув ладони в карманы куртки, типа хладнокровно по сторонам палю.
Что мы, мать вашу, тут делаем?
Вчера, когда Милохин орку за эту, как он называет, семейку Барбоскиных долг отбашлял, не похоже было, чтобы собирался приходить с разборками.
Что с тех пор изменилось? Черт, Гаврилина, вероятно, какой-то новый трэшак выдала. Видимо, поэтому у нее истерика случилась.
А мне все это как держать?
Мысли зреют суматошно. Едва успеваю разгонять.
А потом… Потом я тотально охреневаю. Потому что, едва дверь распахивается, Даня рубит Юлькиного отца в торец. Тот бесполезным мешком валится, на хрен, назад.
«Мужчины так себя не ведут…», – несется у меня в голове вековая душанина.
Выпускаю матом шок и, рывком пересекая расстояние, сковываю кольцом его плечи.
– Тихо, брат, тихо… Жалеть будешь.
– Ладно… – выдыхает крайне тяжело. – Нормально все… Нормально, Кир. Отпускай.
– Точно?
– Точно.
Пока обсуждаем, старик поднимается.
Отпускаю Даныча, буквально на два шага в сторону ухожу, как в прихожую вплывает мать Юльки, и Милохина кроет с такой силой, что поймать его не успеваю. Прет на чертову гусыню и, выбивая у нее шальной визг, вцепляется ей в шею.
– Твою мать… – охреневаю по-новой я. – брат… – дергаю его за куртку на себя.
Только вот ему похрен.
– Я все знаю, ебаная ты мразина, – выдает вопящей бабе в рожу. Кажется, даже если он ее не удушит, идиотка от натуги лопнет. – Дрянь ты бездонная! Ладно я, ладно он… Ты, сука, что со своим ребенком сотворила?! А?!
– Воу-воу, тормози… – прикладываю все силы, чтобы отцепить его от старухи Гаврилиной. Хотя, по чесноку, мне вдруг самому ее прихлопнуть хочется. Потому как, судя по всему, реально есть за что. Милохина не зря прорвало. Тем более с таким, мать вашу, размахом… Подобной жести даже за мной не числится. – Тормози, блять, сказал!
Недюжинным рывком его от этой бабы отдираю.
– Падаль конченая… – продолжает рубить, пока руки ему за спину заламываю. Плюет гусыне под ноги. – Не дай Бог увижу рядом с Юлей, убью на хуй! Никто тебе не поможет! На всю, сука, жизнь запомни, если хочешь ее дожить!
Я только пот с ошалелым видом со лба смахиваю да Милохина держу. Шатало и меня, конечно. Еще как шатало! Но то, что сейчас брат выдает, такой адской болью все вокруг кроет, что кажется, эта долбаная параллельная реальность льдом покрывается. Рвет его на куски настолько остро, что меня самого распиливает.
– Ты меня поняла? – рявкает, дергаясь с такой силой, едва меня не опрокидывает. – Отвечай!
– Да…
– Не слышу!
– Да!
Наконец, папаша-сутенер отстреливает дупля – что по чем, и бросается к бьющейся в истерике бобрихе. Волочит глубже в дом.
– Все, брат… Она поняла… Уходим, брат, уходим… – тащу его на выход.
С колоссальным трудом это дается. На улицу буквально вываливаемся. А там уже, хвала Богу, когда холодный воздух захватываем, Милохин обмякает. Так и припадаем задницами к земле.
– Все настолько хуево? – тяну я запыханно. – Поделись, легче будет.
Даня судорожно вздыхает и роняет лицо в ладони. Резко ими его растирает.
– К Юле надо, – и тут же подрывается на ноги. – Проснется, меня нет… Испугается.
– Брат, брат… – пытаюсь его придержать. – Да куда ты в таком состоянии?
– Нормально все… Нормально… – бормочет, убеждая скорее себя, чем меня. – Спасибо, Бойка, – уже взявшись за ручку двери своей тачки, впервые взгляд на мне фокусирует. – Правда, спасибо, – с шумом переводит дыхание. Я только оторопело моргаю. – Завтра тебя наберу. Сейчас действительно времени нет, – и заскакивает в тачку.
Толчок внутри меня. Интуитивный порыв. Обхожу машину и забираюсь на пассажирское.
– Десять минут, – выдвигаю сурово. Так обычно делает он. – Засекай. И выдыхай. За десять минут ничего страшного не случится.
Срезаемся взглядами.
Едва принимаю этот горячечный шквал безумия, мое нутро безбожно скручивает. Никогда его таким не видел.
– Что вы пережили, брат?
– Мы пережили ад, – хрипит Милохин в ответ. И в тот момент мне кажется, что это, мать вашу, самая емкая фраза, которую мне доводилось слышать. – Надеюсь, что пережили, – уточняет еще тише.
– По-любому пережили, брат, – давлю я так же приглушенно. – Помнишь, как ты всегда говорил? Какое бы дерьмо не случалось, надо оставаться мужиком. Ты им всегда оставался. Все вывозил. А Юля твоя… Уверен, что она с твоей помощью справится.
– Да… – выдыхает рвано. Ухмыляется, а глаза так все ярче горят. – Надо вывезти. Должен, – второй отрывистый вздох, и взгляд куда-то в лобовуху. Сквозь черноту ночи – далеко-далеко. – Тоже хочу жениться. Дом свой хочу. Семью.
– Давай, – поддерживаю я. – Ты будешь лучшим… – хриплю и притормаживаю, чтобы и самому бурно восполнить потребность в кислороде. – Если не считать твоего бати, ты – лучший мужик, которого я знаю. Убежден, что и в роли главы семейства перемахнешь норму, – искренне это признаю. Он, как никто другой, понимает, что с моей маниакальной зависимостью брать во всем первенство, то, что сейчас ему говорю, имеет внушительный вес. Но решаю все же разбавить приторный сироп смехом. – Блять… Мне, наверное, стоит все-таки отсечь тебя от своих. Не хочу, чтобы сравнение было не в мою пользу.
– Пошел ты… Козел… – выдыхает с тем же смехом Милохин. – Твоей Варе никогда в голову не придет нас сравнивать, но ты, придурок, продолжаешь ревновать.
– А не хрен вам было меня разводить, – толкаю типа возмущенно. – Знаешь, как меня плющило, когда… В общем, я, сука, поцеловал ее на том гребаном квесте в джунглях.
– Чего? Уже тогда? – оживает Милохин натуральным хохотом. – Ах ты ж, сволочь!
– Да, блять, не отрицаю… Воспользовался темнотой. Кишка тонка была, чтобы иначе это сделать. И потом отрицал, хотя она заподозрила и в лоб спросила… Спросила в лоб, прикинь?! Я охренел!
– Центурион же! – припоминает Даня давнее прозвище моей Вари.
Сам дал. До сих пор так величаю. Только теперь уже точно любовно, без всяких издевок.
– Да… – вздыхаю, когда теплом грудь забивает. – Но самое поганое: после моих отмазок она решила, что это, сука, ты!
– Твою мать! – ржет вовсю уже.
– Да! И тут ты, скотина такая, подваливаешь ко мне с ебучим осознанием, что она тебе нравится! Я, блять… Я, блять, чуть не сдох! – разгоняться не планировал. Но, как бы смешно ни было, чувствую, меня от этих воспоминаний реально бомбить начинает. – А потом эти ваши непонятные отношеньки… Дружба против меня… Ты и она! Против меня… Как мне не ревновать?! Да я это и до седых волос не забуду, хоть и в курсе давно, что развод! Чувства свои не забуду никогда!
– Просто знай, что теперь я тебя понимаю, – задвигает, когда смех стихает. – Сейчас очень хорошо понимаю. Тоже бы ревновал… Люто.
– Сука, наконец-то!
– Все. Десять минут, – переводит дыхание в разы спокойнее. – Вали домой, на хрен. Мне тоже пора.
– Валю, – выдаю так же легко. – Фух… На связи, брат.
– На связи, брат.
Оказавшись на улице, пошатываюсь, словно пьяный. Улыбаюсь во весь рот. Представляю, как сейчас зарвусь домой, как нырну в теплую постель к своей кисе, как зацелую ее, как залюблю…