26 глава
Юлия
– Я забыла свое крыло… – выдыхаю в панике, не пытаясь строить какой-то логический разговор. Истерика накрывает, понимаю это. Но противостоять ей уже не могу. – Я забыла свое крыло… Я забыла… Поэтому все так… Поэтому!
– На, держи мое, – хрипит Милохин и вкладывает в мою дрожащую воспаленную ладонь свою цепочку.
Это действие заставляет меня задержать дыхание и впервые за прошедшие минуты психоза сфокусировать на чем-то конкретном взгляд. Не верю, что он это сделал. Не верю, потому что этот поступок кажется важным, как все, что у нас было в прошлом.
Зажимаю подвеску в ладони и поднимаю взгляд на парня. Смотрю растерянно, почти испуганно.
– Успокоилась? – спрашивает он мягко. – Иди сюда, – подводит к ванной. – Садись, – устраивает меня на широком мраморном выступе. – А теперь рассказывай.
Из моих глаз вновь брызгают слезы.
– Не хочу… Прости… – выталкиваю с трудом, одной рукой растирая горячую влагу по лицу, а другой – крепко сжимая крыло. – Не хочу об этом говорить…
– Почему?
– Не могу… Не хватит сил. Прости.
Парень замирает, задерживая на мне свой самый странный взгляд. Разгадку вложенным в него эмоциям найти я не способна.
А потом… Разворачивается и уходит.
Я вздыхаю и, прикрывая глаза, сцеживаю последние слезы. Шевелиться не хочу. Выравниваю дыхание и жду, когда замедлится сердце. Но последнему так и не суждено случиться.
Он возвращается.
Вскидывая взгляд, взволнованно наблюдаю за его решительным приближением.
Два громких отрывистых вздоха, и он вдруг опускается передо мной на колени. Какое-то время лишь смотрим друг другу в глаза. А затем Даня берет в руки мои ладони, осторожно их растирает. Его взгляд и эти движения так сильно напоминают мне прошлое... Выдержать эту вспышку не могу, она вскрывает мое сердце и охватывает его пламенем.
– Я люблю тебя, – говорит он.
И я задыхаюсь. Срываясь, выдаю судорожный всхлип. Один, второй… Пытаюсь вдохнуть. С теми же рваными слезливыми звуками вбираю кислород. Но его все равно не хватает. Сердце сбивается. Берет паузы до потери пульса. И после каждой яростно влетает мне в ребра. Разбивается, в этот раз будто по-настоящему. Вдребезги.
Милохин же… У него тоже срывается дыхание. Глаза – будто океаны. Океаны боли, за которой чувства такой силы, что и визуально выдержать невозможно. А он ведь с ними живет.
– Прости, если обидел хоть чем-то. Клянусь, что никогда этого не хотел. Намеренно не пытался ранить. Никогда, Юля, – говорит, усиливая на эмоциях нажим. Каждое слово будто выбивает. И у меня, конечно, не возникает сомнений, что все это он произносит искренне. – Я всегда боролся только с собой. Только с собой, Юля. И да, я мудак, мне легче верить в то, что я тобой управляю, чем в то, что ты меня… – его охрипший голос обрывается за секунду до того, как Милохин разрывает наш зрительный контакт. Глядя в сторону, краснеет. Господи, мой мужчина краснеет! А я рыдаю. Рыдаю вовсю, но стараюсь глушить все звуки, чтобы не мешать ему говорить. – Ты не рассказывала о долгах своих родителей, – выдыхает Даня после вздоха. Снова смотрит мне в глаза. – Жаль, что тогда не сказала. Сразу. Я бы все решил. Если бы ты рассказывала мне хоть что-то… Блять… Вообще сказать хотел другое. Созрел, чтобы принять перед собой и донести до тебя.
Он прикрывает глаза и натужно переводит дыхание. А у меня заканчивается терпение.
– Что?
Милохин тотчас вскидывает взгляд. Проваливаюсь в кипящую бурю эмоций.
– Что люблю тебя и буду любить, несмотря ни на что, Юля, – обрушивает он. – Понимаешь, какой бы ты не была, что бы ты не делала, что не говорила… Я люблю тебя. Просто люблю, и все тут. Это не изменится никогда. Даже если ты меня любить не будешь.
– Господи, Дань… – вырывается у меня с плачем. – Что ты такое говоришь?
Он закусывает губы, резко мотает головой, вздыхает и продолжает, будто уже не способен остановиться:
– Я хочу тебя понимать. Чтобы ты делилась… Всем. Как есть. Просто скажи мне, и все… Скажи, и я найду силы понять. Клянусь! Скажи, почему ты так отреагировала на дочь Вари? У тебя какое-то неприятие? Не любишь детей? С чем связано? Говори, как есть. Я приму, клянусь. Любой твой ответ.
Такие чувства в нем кипят, такое желание понять меня… Я просто не могу молчать, какую бы боль этот диалог мне не причинял.
– Нет, дело не в неприятии, Дань… Я люблю детей… Любила… Просто… – слезы катятся градом. Но я стараюсь не останавливаться. Судорожно таскаю воздух и так же сорвано его выдыхаю. Всхлипываю. Дрожу. И все же продолжаю говорить: – Дети причиняют мне боль. Я пытаюсь с этим справляться. Но… Иногда выбивает, как сегодня… Я вспоминаю… Представляю нашего сына и… Это очень больно, прости… Прости…
Улавливаю, как резко цепенеет Милохин.
– Сына? – выдыхает приглушенно, но при этом разрывает пространство такими интонациями, что я вздрагиваю. Вся боль, что в нем клубилась и кипела, с одним этим словом выходит. Моргаю, только чтобы увидеть его лицо. – Откуда ты знаешь, что это был мальчик? Юля… Скажи… – избыток его океана, его боли и его ярости прорывает черту. Заторможенно наблюдаю, как медленно она стекает по лицу парня. – Скажи мне, пожалуйста… Скажи!
– Я не знаю… Не знаю, конечно… Просто так мне снится… Мальчик, сын… Он всегда веселый… Я не вижу лица, но мне кажется, что он похож на тебя… Он играет, смеется, бегает и… И он зовет меня… Он меня зовет, понимаешь? Он называет меня мамой… – не замечаю, как полностью срываюсь. Плачу, захлебываясь воздухом… – Поэтому мне больно… Поэтому… Только поэтому…
Милохин выдает какой-то раненый стон и, поднимаясь, тянет меня вверх, чтобы крепко-крепко прижать к груди. Чувствую, как дрожат его сильные плечи, как безумно колотится сердце, и впервые ощущаю, что мы разделяем эту боль. Его и мою. По-отдельности ее было так много. Вместе вообще несовместимое с жизнью количество. Но именно вместе появляется шанс с ней справиться.
– Ты должна отпустить это, – хрипит Даня мне в волосы. Они влажные там, где он прижимается. – Хватит, Юль… Пора отпустить.
– А ты отпустил? Простил? – мне нужно знать.
– Да… Простил, Юля. Простил, родная.
Едва это слышу, мир в очередной раз переворачивается. Если бы парень не держал, рухнула бы на пол.
– А я не могу себя простить… Не могу не думать о том, что будь я тогда сильнее, наш малыш бы родился… Он бы родился сейчас… В прошлом месяце, понимаешь? Как это отпустить? Как? Я не должна была верить матери, но мне было так плохо, Дань… От боли и тошноты ничего не соображала, когда она попросила меня подписать согласие на прерывание беременности… И я подписала! Я так виновата! Никогда мне не пережить эту вину, эту потерю… Никогда!.. Такая вот дурочка… Такая… Внушаемая, как ты сказал, да? Мама сказала, что это обычная формальность перед тем, как мне окажут медицинскую помощь, и я поверила… Поверила! В помощь! Но никто не собирался мне помогать! Они просто выскребли из меня моего ребенка… Я проснулась, а его нет, понимаешь?! Его нет!
С каждым выкриком звучу все громче, отчаянно сотрясая воздух рыданиями. Впервые все это выплескиваю. Впервые, ведь даже с Соней не делилась. Ни с кем. Думала, что справляюсь. А тут вдруг рану, которую я все эти месяцы пыталась игнорировать, прорывает. Всю меня разрывает. И я, едва сумев вдохнуть, кричу. Выдаю всю ту боль, что когда-то подавила.
Глохну, только потому что кислород заканчивается. А обратно наполнить легкие уже не могу. Пока Милохин не втаскивает меня под душ. Обрушившаяся на нас холодная вода запускает инстинкты – дергаюсь и резко вдыхаю.
– Тише, тише… Юля, дыши! – в последнем крике отчаянное требование. Вздрагиваю, подаваясь к Дане. Надсадно вдыхаю и прячу у него на груди лицо. – Боже… Юля… Дыши… Дыши, маленькая…
Температурный режим сменяется. Льющаяся на нас вода становится теплой. Но я все равно продолжаю дрожать. Трясет нас обоих. Уверена, что и слезы мои не одиноки. Чувствую от Дани сумасшедший отклик. Сливаемся, чтобы исцелиться. Прижимаемся изо всех сил.
– Я люблю тебя… – шепчу, не прекращая плакать. – Когда же ты поверишь? Я люблю тебя больше жизни. Всегда любила. Всегда, Дань.
Он содрогается, но не отвечает. Если не считать уплотняющееся кольцо объятий, никак не реагирует. Так долго молчит, что мне кажется, ответа не будет никогда. Слышу за шумом воды лишь срывающееся тяжелое дыхание. Улавливаю влажный плеск, когда его шатает, и мы оступаемся.
А потом…
– Я думал, что ты сама не хотела этого ребенка… – выдыхает Милохин практически мне в ухо. Давление его рук становится болезненным. Терплю, хотя в какой-то момент кажется, не справлюсь. – Думал, что пошла на прерывание добровольно… Думал, что ты согласилась на аборт…
– Я согласилась… Подписала! – срываюсь в новый виток истерики.
Благо Даня меня перекрикивает.
– Но ты ведь не понимала, что подписываешь?
И по силе эмоций, и по высоте звучания перекрывает.
– Не понимала, но…
– Бля-я-ять… – стонет мучительно. – Блять… Сейчас я хочу просто, на хрен, сдохнуть… На хрен… Как это пережить?
– Дань…
– Я кричал так же, как и ты. Тогда. Сразу после больницы, – выталкивает Милохин ломающимся и крайне осипшим голосом. – Я рыдал, как пацан, Юля. А после бухал. Неделями. Выплывал и снова срывался. Думал, не оправлюсь никогда.
– Боже, Дань…
– Знаешь, как я тебя тогда любил? Люто.
– Я тебя тоже! Поверь же!
Но он будто не слышит.
Продолжает гнуть свою линию:
– Знаешь, как люблю в настоящем?
– Как?
– Еще яростнее.
– Я тебя тоже!
– Знаешь, что я хочу сделать прямо сейчас?
– Что?
– Убить твою мать!
– Не надо, Дань…
Он вдруг выпускает меня из своих объятий и отворачивается. Вижу, как роняет в ладони лицо. Плечи мощно содрогаются.
Я не решаюсь приблизиться. Замираю, позволяя ему умирать.
Я просто… Я боюсь к нему прикоснуться. Боюсь сделать еще больнее. В это мгновение он выглядит так же, как я себя ощущала, когда исповедовалась и кричала. Как открытая рана. Открытая, воспаленная и горячечная.
Шагаю, наконец. Касаюсь ладонью напряженного плеча. Пытаюсь заставить обернуться, но Милохин не поддается. Тогда я просто прижимаюсь к его спине и обнимаю руками. Его грудь с такой мощью и резкостью раздувается, что мне попросту становится больно.
– Повернись ко мне, пожалуйста… – шепчу и плачу. – Пожалуйста, Дань… Давай вместе…
Оборот, который он, в конце концов, совершает, такой крутой, что, кажется, разгромим стекла душевой.
Парень обхватывает меня руками и в какой-то момент приподнимает. Отрываюсь от кафеля. Закидываю на него ноги. Обволакиваю, как могу сильно. А он… Простонав, вдруг бросается покрывать быстрыми поцелуями мои плечи, шею, лицо.
– Прости меня… Прости, пожалуйста… – бомбит и задыхается.
– За что?
– За все, Юля… Есть за что! – продолжает целовать.
А я содрогаюсь. Покрываюсь с ног до головы мурашками.
– Перестань, Милохин… Я лишь хочу, чтобы ты мне верил и чтобы любил…
– Я люблю! Очень сильно, Юля! Сомневаешься еще? – отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.
У самого они красные, болезненные и все еще влажные.
– А ты? Ты мне веришь?
– Верю, – выдохнув, сглатывает. – Из-за чего, по-твоему, меня сейчас так плющит? Ты, ребенок… Я… Я просто не ожидал столько всего…
– Прости…
– Да какой там прости?! Юля… Никогда больше не говори, что ты виновата в его смерти… Никогда больше!
Он так кричит, что я вздрагиваю. И только киваю.
Милохин, увидев это, вздыхает. Шагая вперед, притискивает меня к стеклянной стене кабины. Зарывается лицом в шею и замирает.
– Извини, что я ору…
– Все в порядке, я понимаю, Дань…
Он оставляет на моей коже еще несколько поцелуев. Сейчас в них нет никакой пошлости. Возможно, впервые такие ласки выдает. В них чистая любовь. И от нее я вся трясусь.
– Ты правда любишь? – шепчет, срываясь на новую серию поцелуев. – Правда?
– Правда, Даня… Люблю тебя…
– Юля… – вибрирует по моей влажной шее густым и отрывистым выдохом. – Юля… Спасибо!
– За что?
– За себя, – рубит уже уверенно. – За то, что моя.
– Всегда так было, Дань… – глажу пальцами его мокрые волосы. – Всегда.
– Если бы ты мне тогда сказала… – выдыхает он на очередном витке боли. – Если бы сказала, что эти суки с тобой сделали, я бы там все разнес.
– Я не могла… Я умирала… – шепчу, вновь невольно увязая в том дне. – Мне казалось, что ты никогда не простишь… Ты бы забрал, знаю… Спас бы меня… Но… Но с твоей ненавистью я бы не справилась…
– Я никогда тебя не ненавидел. Прости, что сказал так тогда… – произносит Милохин так же тихо. – Было очень больно, но ненавидел я, скорее, себя. За то, что продолжал любить тебя.
– Ты пришел за мной к ЗАГСу… – вспоминаю я. – Спасибо… Я в тот момент ожила… И хоть с тобой уйти так и не осмелилась, решилась бросить Павла и семью.
– Жаль, что я не знал… Я бы пришел к тебе еще раз, – выбивает горячо мне в шею. – И еще, и еще, и еще… Пока бы ты не решилась быть со мной. Но я все это время думал, что ты замужем… Боже, как я горел! Подыхал от этих мыслей!
Когда слова заканчиваются, а эмоций, наоборот, становится слишком много, покидаем душевую. Скидывая мокрую одежду, не сговариваясь, стараемся друг на друга не смотреть.
– Надо домой, – изрекает парень.
И я с ним соглашаюсь. Все, что было сказано, нам с ним переваривать еще не один день.
Когда мы выходим, квартира оказывается пустой. Даня ловит мой смущенный взгляд и поясняет:
– Они сразу ушли, не переживай. До того, как я вернулся к тебе в ванную. Это же Бойки. Они секут.
Я лишь киваю.
Надеваем вещи, которые Милохин без спроса одалживает у хозяев. Захлопываем дверь квартиры. И уезжаем. Но не домой.
– Тох, привет, – связывается Даня с другом уже в дороге. – Можешь сегодня у меня заночевать? Да. Надо присмотреть за кобрами. Нас с Юлей не будет. Филю, конечно, зови. Лады. На связи.
– И куда мы? – выдыхаю, когда Милохин заканчивает звонок.
Он смотрит на меня. Еще бушуют эмоции, вижу.
– Заночуем на даче, хорошо?
Хоть и с опозданием, но все же интересуется моим мнением.
– Хорошо.