29 глава
Юлия
– Он ворвался к нам посреди ночи. Он держал меня за шею… – за истерическими нотками с трудом узнаю голос. – Он грозился меня убить!
Притормаживаю, едва успев закрыть дверь. Пока решаю, готова ли я столкнуться лицом к лицу с бессердечной сукой, которая когда-то называла себя моей матерью, по спине дикими волнами озноб носится.
– И? Что ты от меня хочешь? – выпаливает раздраженно Сонька. – Чем я могу помочь?
– Поговори с Юлей… Она должна меня простить!
Меня от неприятия аж передергивает.
Четко понимаю: никогда. Никогда не прощу.
– Никто тебе ничего не должен…
Едва я появляюсь на пороге кухни, голос сестры резко обрывается.
– За что простить, мама? – резко чеканю я. – За то, что ты воспользовалась моим беспомощным состоянием, чтобы убить моего ребенка?
Вздрагивает, бледнеет и пускает слезу. А мне… Мне абсолютно безразлично. Совсем не жаль ее. Ничего в груди не екает.
– Я хотела тебе помочь… – голосит она. – Я спасала твою жизнь!
– Да что ты?! Когда договаривалась за моей спиной про аборт, а мне твердила об облегчении токсикоза? Или когда подсовывала мне согласие на прерывание? Когда, мама?!
– Что?! – выдыхает Соня потрясенно. – Так она тебя обманула? Почему ты никогда не говорила? Юля?! Я думала, что ей удалось тебя убедить… Я думала, что ты согласилась!
– Нет, Сонь, – тихо отзываюсь я. – На такое я бы никогда, ни в каком состоянии не согласилась, – чеканю, переводя взгляд с сестры на мать. – Не хотела тебя еще больше травмировать… – это пояснение роняю перед Сонькой с реальным сожалением. – Да и до недавнего времени кляла себя за доверчивость… За то, что не смогла защитить своего ребенка.
– Боже… Боже… – бормочет сестра, пребывая в ужасе от услышанного. А едва справляется с потрясением, кричит на мать: – Как ты могла?! Еще хватило наглости прийти сюда! Жалуется она тут… Да лучше бы Данил тебя реально убил! Правильно бы сделал! Прибежала тут, когда деньгами запахло… – цокает языком, а после еще и руками всплескивает. – Ты серьезно думаешь, что такое можно простить?! Конечно, думаешь… Потому что ты сама жестокая тварь! Вот ты кто! Убирайся!
Не успевает Соня закончить, как мать разряжается проклятиями.
– Блядины неблагодарные! В долги нас загнали, опозорили… Еще и умничаете! Ишь, выросли! Тьфу! – плюет прямо нам под ноги. – Чтоб тебя Боженька недугом покарал! – выкрикивает, тыча пальцем в Соню. – А тебе… – сосредотачивает залитый злостью взгляд на мне. – Чтоб никогда больше не понесла…
После этого я зверею. Хватаю ее за шкирку и тащу на выход.
– Убирайся! И никогда больше ни к Соне, ни ко мне не подходи, – выдаю с ледяной яростью. – Сунешься, расскажу Милохину. Свернет тебе шею, никто не узнает. Уж поверь, никакой Бог тебе не поможет.
Угроза работает впечатляюще. Горе-мать едва дверь нам не выносит, так рвется наружу. Вздыхаю и иду в ванную. Вымываю тщательно руки, словно заразы коснулась. Хочется драть кожу докрасна, но отметины, которые остались после истерики у Бойко, и обещание, которое дала Дане, не позволяют сорваться.
Когда я возвращаюсь в комнату, Соньку всю колотит.
– Ну, ты чего? – обнимаю ее. – Все хорошо… Хорошо… – поглаживаю ладонями по спине.
– Мало мне, что Сашина мама гадостей наговорила… – плачет сестра. – Еще эта… Явилась! – трясется и икает, будто воздуха ей не хватает. – Слышала, что она мне пожелала?
– Забудь! Не смей даже в голову брать, – строго одергиваю я. – Пусть все, что пожелала, себе оставит.
– Да уж… Жизнь тоже, знаешь ли, жестокая штука…
– Что? – изумляюсь я. – Ты ли это говоришь? Ты? Соня Солнышко, ты чего? – отстраняюсь, чтобы взглянуть в лицо. – Что случилось? Чем тебя обидела Сашина мама?
– Она приехала к нему на квартиру… Неожиданно… И… Ну, мы не заметили… Боже… – лепечет сестра, отчаянно краснея. – Она открыла своим ключом, понимаешь? И ввалилась в спальню, когда я… Ну я… Я на Сашке сверху сидела… Ну, не просто сидела… Любовью, в общем, занимались… – с трудом заканчивает.
Мне ее сходу так жалко становится, сердце адски сжимается.
– Представляю… – выдыхаю я. Сама бы, наверное, на месте умерла. Стоит лишь представить, с ужасом вздрагиваю. Но Соньку ведь надо поддержать. – Неприятно, конечно. И все же не смертельно. Думаю, Сашина мама отойдет от шока и поймет, что сама виновата.
– Ничего она не поймет, – выталкивает сестра с громкими всхлипываниями. – Слышала бы ты, что она мне наговорила! Похуже, чем эта… Шлюхой меня назвала, нищебродкой, пустоголовой вертихвосткой, дрянью… Еще как-то… – голосит Сонька, разрывая мне душу в клочья.
– А Сашка что? Неужели не вступился?
Все больший шок охватывает от этого рассказа.
– Так он не слышал, – бормочет сестренка уже тише. – Она его отправила за кофе, а сама тем временем… И в хвост, и в гриву меня! Я еще никогда себя так паршиво не чувствовала. Как теперь исправить? Как ей понравиться?
– Да, Сонь, подожди… – отвожу упавшие пряди ей за уши. – Говорю же, она на эмоциях все это выдала. Пусть пройдет время. Все забудется и наладится. Ты у меня вон какая красивая. Светишься! Никто перед тобой не устоит. Даже Сашкина мама!
– Думаешь? – шелестит неуверенно, а у самой пробивается улыбка.
– Знаю!
Сонька окончательно расцветает и с благодарностями бросается меня обнимать.
– Может, она увидела, какая я красивая, и позавидовала? – расходится сестренка привычным кокетством пару минут спустя. – Она такая, знаешь… На любителя! Высокая, крупная тетка. Сашка такой большой в нее, короче.
– Ну, неудивительно, – смеюсь я. – Прокурорша же!
– В смысле? – теряется сестра.
– А ты не знала? Родители Саши в прокураторе работают. Отец – главный прокурор Москвы. А мать один из исполнительных, как я поняла из слов Дани.
– Хм… Саша мне никогда не говорил.
– Ну, может, тебе оно и не надо, – вздыхаю я. – Это я так… Вырвалось.
– Ну да… – бормочет сестра и опускает голову. – Извини, что я развела такую драму. Тут мама… Я в шоке… Кошмар просто! Если бы я знала… А Данил знал? – вскидывает всполошенный взгляд. – Ну, то, что ты не сама?
– Нет, – отзываюсь с грустью. – Мы совсем недавно все выяснили. Я долго себя винила. Если бы не он… Тяжело об этом говорить, прости.
– Все хорошо, – тотчас обнимает меня Сонька. – Главное, что вы друг с другом поделились.
– Да… Кстати, – протягиваю с интригующими нотками. Сама себе удивляюсь, но так мне сейчас хочется. Счастье клокочет в груди. Смотрю на сестру и вовсю улыбаюсь. – Даня меня замуж позвал.
– Вот это да… Боже ж… Вот это да!
Визжим вместе на радостях и так же звонко смеемся. Вмиг забываем о неприятном визите, о Сашкиной маме, обо всех былых бедах и проблемах.
– А свадьба? Свадьба будет? – расспрашивает Сонька чуть позже с горящими глазами.
– Да, будет. Родители Дани говорят, что это важно.
– Круто! Господи, как круто! – повторяет на эмоциях и повторяет. А потом еще сотню вопросов задает: – А где? А когда? А какое ты хочешь платье? А когда пойдем выбирать? На заказ шить? Можно, пожалуйста, я буду помогать?
– Так, все, – в какой-то момент торможу сестру. – Я вообще за вещами приехала, помнишь? Скоро Даня с работы возвращаться будет… Заедет, а я не собрана.
– Не переживай, вдвоем быстро справимся.
И правда, к приезду Милохина мои чемоданы стоят в прихожей.
– Ты точно не будешь грустить? – спрашиваю у Соньки в двадцать пятый раз.
– Можешь поехать с нами, – тут же предлагает Даня. – Места много, родители не против.
– Ой, ну ничего себе… – выдыхает сестра. – Гостить буду, конечно. Жить нет, не хочу... Но спасибо!
Только возвращаемся домой, переодеваюсь и сразу же к ней на кухню спешу. И не потому, что считаю себя обязанной помогать, как было когда-то в моем старом доме. А потому что хочу. Мне очень нравится разговаривать с мамой Таней, наблюдать за ней, принимать какие-то советы, расспрашивать про Даню. А еще… То и делу ловлю себя на порыве обнять ее. Прижаться как к родному человеку, ощутить тепло.
– Вы идите, отдыхайте, – буквально упрашиваю. – Сколько прошло после операции, а вы так много на ногах... Вячеслав Владимирович будет ругаться. Идите, идите, сказала. Я все закончу. Обещаю, что справлюсь.
– Знаю, что справишься, – смеется мама Таня. – Просто неохота мне лежать одной в спальне.
– Ну, хоть присядьте на диван, – вздыхаю я. – Скоро девочки вернутся, будет вам с кем поговорить.
– Сажусь, сажусь… – приговаривая, опускается на диван.
Я, задерживая на ней взгляд, довольно улыбаюсь. Переключаюсь, лишь когда в кухню заходит Даня. Тогда уж и вовсе от счастья таю. Он, как обычно, подходит вплотную, обнимает одной рукой за талию, второй выхватывает у меня из-под ножа кусочек сыра, закидывает его в рот и, наклоняясь, целует в губы.
Смущаюсь, конечно. Но не противлюсь подобному проявлению чувств. Как я поняла, у них в семье это норма. Никто не заостряет на нас внимание.
– Скучала по тебе, – шепчу тихо.
– А я по тебе, – снова целует. – Знаешь, как?
Под напором любящих глаз стремительно наполняюсь восторгом.
– Как? – переспрашиваю игриво.
– Даныч, – окликает с порога Вячеслав Владимирович. Мы машинально вместе оборачиваемся. – Я, когда тебе по дороге из Питера звонил, говорил по поводу фонда. Забыл, как он называется. Ты не помнишь?
Смотрю на своего Милохина. Он уже ждет, принимает.
– Дань… – выдыхаю осуждающе.
– Тихо, тихо… – проговаривает он, сходу сражая своей шикарной улыбкой. – Да, я знал. Так надо было.
– Дань…
– В спальню пойдем, Юль, – отбирает у меня нож, кладет его на доску и тянет к выходу.
– Дань…
Когда проносимся мимо мамы Тани, потоком выдает:
– Мам, ты отдыхай. Люблю тебя. Мы сейчас вернемся и все сделаем.
– Окей, сына.
Застывшему в проеме Вячеславу Владимировичу с той же безбашенностью сына толкает:
– «Сириус» фонд называется, пап. Скоро будем. Не скучайте.