22 глава
Юлия
Я улыбаюсь. Иду, четко отмеряя каждый шаг. Замираю, когда останавливается Милохин. Смотрю прямо в камеру, пока не ослепит очередная вспышка.
– Почему ты не предупредил? – шепчу, когда парень ради удачного кадра поворачивается ко мне всем корпусом и сжимает ладонями талию.
Срезаемся взглядами.
– О чем? – уточняет с неизменным спокойствием.
Я же… Кровь таким мощным и стремительным потоком носится по моему телу, что в какой-то момент меня начинает шатать.
– О размахе торжества! Ты назвал это корпоративом, – шиплю на грани некоторого раздражения.
Даня улыбается. Не знаю, для кадра это делает, или ему действительно смешно, но я при виде этой улыбки окончательно равновесие теряю.
– Это и есть корпоратив, Дикарка.
– Не называй меня так, – выталкиваю тихо, но крайне взволнованно.
Милохин поджимает губы, жестко втягивает воздух и прокручивает меня. Прижимаясь сзади, крепко стискивает ладонями талию.
– Улыбайся, Юля. Улыбайся.
Подчиняюсь. Опираясь на его твердую грудь, плавлюсь.
Благо процесс не затягивается. Еще несколько вспышек, и парень, взяв меня за руку, молча увлекает в зал.
Судорожно стискиваю его ладонь и напряженно перевожу дыхание.
Никогда еще мне не доводилось бывать среди такого большого количества людей. Это само по себе нервирует. А уж факт того, что все они смотрят на нас с Милохиным, приводит меня в ужас.
– Неужели все эти люди работают на твоего отца?
– Почти, – отвечает сухо и равнодушно. Для него подобные масштабы – норма. – К примеру, вон тот высокий седоватый мужик с острым взглядом – не наш, – следуя за взглядом самого Дани, быстро понимаю, о ком он говорит. – Адам Титов – владелец грузовых портов и просто партнер CHARUSH Ltd Company по морским перевозкам. Рядом с ним его зять – Ярослав Градский, крупнейший застройщик региона. Ну, дальше еще жена, дочь и тэ дэ Титова… Тоже не наши, конечно. У сцены мэр. Под оранжевым стендом чувак из гостиничного бизнеса, не помню фамилию... Тот, что трет с ним – прокурор. Кстати, отец Сани Георгиева, – едва улавливаю эту информацию, задерживаю на мужчине взгляд. Невольно пытаюсь понять, что он за человек. Но сложить мнение не удается. Слишком быстро мы движемся, а Милохин продолжает говорить. – По левому борту пара с апломбом английской аристократии – Фильфиневичи. Чуть дальше полностью в белом – Шатохины.
– Для твоего отца, должно быть, очень важен этот вечер, – выдыхаю, не в силах скрыть сожаление.
– Мама важнее, – отражает Даня коротко и емко.
У меня отчего-то разбегаются по плечам мурашки.
– Да… Понимаю… – бормочу сдавленно. – Просто я не предполагала, что твоя семья владеет такой крупной компанией. По правде, я попросту шокирована… До сих пор… И… Даже не знаю, что еще сказать, – тараторю и запинаюсь. – М-м-м… А тебя привлекли в компанию, когда мама заболела?
– Нет. Раньше, – вроде как так же ровно отвечает парень, но вместе с тем резковато. Останавливаемся у сцены. Сталкиваемся взглядами. И у меня внутри что-то обрывается. Еще до того, как Даня суховато выдает по фактам: – В феврале. Из-за синьки. Когда в очередной раз забухал.
Бросает эту информацию, отворачивается и стремительно поднимается по ступенькам на сцену. Я лишь теперь понимаю, что двигались мы прямо к ней. И не тормозили нас приглашенные, потому как ждали приветственной речи Милохина. Сейчас же плавно сбиваются в центр зала и снимают с подносов бокалы с шампанским.
В моих руках тоже оказывается один – беру его, когда рядом останавливается официант.
В моей голове такой гул из собственных мыслей стоит, слышать что-то еще неспособна.
Смотрю на Даню.
Вижу, как он улыбается гостям… Как двигаются его губы, когда он говорит… Как свободно он себя чувствует, находясь в эпицентре всеобщего внимания… Поражаюсь все больше. Ведь в этом здании не просто толпа его сверстников собралась, а очень важные люди. Но правда в том, что и Милохин здесь не в роли рядового сотрудника выступает, а в качестве представителя семьи и будущего правопреемника.
Он пил из-за меня? Так сильно страдал?
Улавливаю только смех гостей и аплодисменты. Когда все поднимают бокалы, делаю то же самое. Отпиваю для приличия и сразу же отставляю на поднос с грязной посудой.
Заметив ряд стеклянных дверей, решаю, что это выход на балкон, и начинаю осторожно к нему продвигаться. Но добраться не успеваю. Даня ловит мою ладонь и заставляет остановиться.
– Куда ты? – выдыхает без явных интонаций.
Однако в его глазах я замечаю волнение, граничащее с каким-то страхом.
– Хотела выйти на воздух. Подышать.
Он быстро оглядывается. Замечает, как кто-то подзывает. Дает какой-то знак. Вновь повернувшись ко мне, крепче сжимает мою дрожащую ладонь и тихо выговаривает:
– Ладно, пойдем. Только быстро, хорошо?
– Конечно, – бормочу я, усиленно моргая, чтобы прогнать навернувшиеся не к месту слезы.
Благо Даня тотчас берет на себя наше продвижение, и вскоре мы оказываемся на огромном балконе. С первым же глотком свежего воздуха мне становится легче.
– Ну как ты? Нормально? – доносится приглушенно и участливо.
Киваю, но взгляд поднять не осмеливаюсь. Рассматриваю его черную бабочку, участок голой кожи, движение кадыка, проступающие мурашки.
– Да… Нормально…
Подаюсь вперед. Не прикасаюсь к Милохину руками. Буквально тыкаюсь, в надежде, что сообразит сам обнять.
И он обнимает.
В момент, когда его ладони оказываются на моей спине, замираем. А когда наши тела сливаются, шумно выдыхаем.
Ни одного слова между нами не звучит. Но сейчас они и не нужны. Я без слов едва сознание не теряю, столько чувств в меня просачивается. Сплетаясь с моими, они разрастаются в настоящую бурю.
Когда приходит время вернуться в зал, она утихает, оставляя после себя какую-то железобетонную уверенность, с которой у меня получается достойно держаться, пока Даня общается с гостями.
К шампанскому я больше не притрагиваюсь, но съедаю несколько канапе. В целом, вечер проходит хорошо. Один раз лишь мое настроение омрачается, когда к Милохину подходит девушка. Как я сразу догадываюсь, они коллеги. Весь их разговор крутится вокруг рабочих тем, но то, как она смотрит на парня, не оставляет никаких сомнений: он ей нравится.
Кислота ревности не успевает прожечь мне грудную клетку только потому, что у Дани нет возможности долго с ней беседовать.
– Вы трудитесь в одном отделе? – вырывается у меня, пока мы переходим между группами гостей.
– С кем? – задерживает на мне взгляд.
– С этой Аленой, – выталкиваю я, заливаясь жаром стыда.
– С этой Аленой, – усмехается Даня, заставляя меня еще ярче гореть, – нет, – сказав это, хмурится и вновь становится серьезным. Прочищает горло, прежде чем уточнить равнодушным тоном: – В соседних. Чаще всего в курилке встречаемся.
– Ясно, – шепчу крайне тихо.
Пытаюсь не выказывать, но воображение уже рисует различные картинки. Шагаю практически вслепую, пока Милохин не преграждает неожиданно путь.
– В чем проблема? – прилетает мне в висок.
– Ни в чем.
– Я же вижу, что ты расстроилась.
– А тебе разве не плевать? – выбиваю на эмоциях.
С колотящимся сердцем прослеживаю за тем, как сердито сжимаются его челюсти.
– Если тебя беспокоит, был ли у нас с ней секс, то нет. Не было, – звучит приглушенно, но столь же зло, как и выглядит. – Похуй на таких. Похуй на всех. Только ты, – высекает чрезвычайно жестко.
У меня даже озноб по коже идет. И стынет в груди дыхание.
Замираем, не в силах сдвинуться с места. Со словами тоже беда. Понимаю, что он все сказал. Ход за мной. А в голове пустота и засуха.
– Ты… – выдавливаю и срываюсь. Совершаю глубокий вдох, резко поднимаю взгляд к его глазам и, наконец, трансформирую мысли в слова: – С ней ты общаешься. А со мной – нет.
Милохин сглатывает и кивает, вновь заставляя меня задыхаться. Если бы не шквал эмоций, который улавливаю визуально, я могла бы уйти. Клянусь! Но его взгляд не отпускает и призывает меня держаться.
– Потому что с тобой трудно разговаривать, – признается Даня. После небольшой, но внушительной паузы добивает: – Только с тобой.
Не дожидаясь моей реакции, хватает за руку и ведет дальше.
Вечер продолжается. Я улыбаюсь, отвечаю на вопросы, если гости Милохина из вежливости делают меня участником беседы, и думаю, думаю, думаю... Без конца кручу в голове все, что Даня сегодня выдал. А выдал он немало. И все, как мне кажется, со смыслом.
– Отцу – привет, маме – здоровья, – прощается с нами очередной гость.
Остаемся ненадолго одни, он отрывисто вздыхает и сосредотачивает на мне взгляд.
Разряд. Острая россыпь мурашек.
– Если устала, я могу вызвать водителя и отправить тебя домой.
– Нет… Все нормально, – заверяю я, игнорируя боль в ногах и слабость в остальных частях тела. – Хочу остаться с тобой до конца.
Зрительный контакт между нами затягивается. Некому смягчить это напряжение, а мы сами разорвать его не можем.
– Хорошо, – отзывается парень.
А потом… Прижимает к моей пояснице ладонь, наклоняется и неожиданно целует в висок.
Знаю, что не место, но не могу себя остановить. Кладу руки ему на плечи и, задерживая, учащенно шепчу:
– Люто, Милохин.
Он вздрагивает. Шумно выдыхает. Со всех сторон усиливает тактильный контакт.
– Люто, Юля, – припечатывает одуряюще весомо.
И мое сердце пускается вскачь. Счастливо и тягуче вырабатывая безумную массу эмоций. Ведь в этом признании есть все. Гораздо больше того, что способны вынести обычные люди.
Но мы ведь не обычные.
Нет.
Я – другая. А он – особенный.
Данил
Наконец, чертов бал близится к завершению.
Раскидываю последние благодарности самым важным партнерам. Общим обращением выписываю финалочку сотрудникам. Провожаю чинно удаляющуюся толпу, как это делает всегда отец. Так же, как и он, держу рядом с сердцем свою внешнюю, все еще непризнанную половину.
Музыка стихает. С ней спускаю обязанности, которые вынужден был тащить и оставаться серьезным челом.
The end.
В мозгу же живого неидеального меня, мудака, спектакль только начинается.
Я сегодня вдруг стал догонять, что эта шняга, которую все вокруг зовут просто любовью, как бы я не старался ее выкорчевать, у меня тупо в крови. В моем роду, если подумать, все, блять, от отца до прадеда повернутые. То есть люто запилены на семью. Раньше воспринимал это в положительном ключе. Сейчас крайне сомневаюсь, что всегда во благо такая одержимая преданность. Особенно если так, как у меня, с гребаным катастрофическим перевесом в мою сторону.
В дороге молчим. Юля засыпает у меня на плече. И снова, без моего на то влияния, подрывается в душе та самая агрессивная нежность, которая всеми фибрами за нее и всеми атомами против меня.
Игнорируя водилу и самого себя, не просто обнимаю свою Дикарку… Глажу, вдыхаю, всячески касаюсь. Губами в том числе. Пока за грудиной не срывается какой-то разрушительный и вместе с тем очищающий дождь. Молча и достаточно спокойно проживаю его. Иного выбора так и так нет.
Когда машина останавливается, дожидаюсь, пока откроется дверь, чтобы бережно подхватить Юлю на руки. Шагаю по аллее неторопливо. В этот момент будто по новой весь окружающий мир вижу – глубокую ночь, небо, звезды, родной двор, живое и энергетическое пространство, свою Дикарку… Все это уже сплелось в одно неразделимое целое. Допустил ведь. Сам не знаю, в какой момент сдался. Или все же постепенно прорывало? Где-то ощутимо, где-то крайне мощно, а где-то незаметно. Факт в том, что в нынешней точке я почти безболезненно счастлив.
Понимая, что открыть дверь, не разбудив Юлю, не смогу, сворачиваю в глубину сада и присаживаюсь на лавочку. Не знаю, сколько времени проходит. Ни хрена у меня не зудит от скуки и нетерпения двигаться. Я просто подвисаю в этой идеальной для себя Вселенной, где есть почти все, что мне надо – мой дом и Дикарка. Если бы родители были на месте, можно было бы отбросить «почти» и раствориться полностью. Но я уже принимаю тот факт, что когда-то – надеюсь, в очень далеком будущем – останусь один без привязки и корней. И вот тогда… Как без Дикарки? Если не смогу сковать ее своей фамилией, в чем смысл?
Снова втираю себе, что с течением времени все проходит. И снова себе не верю. Тем более что сейчас у меня есть реальные факты того, как запертая в клетке зверюга-любовь растет, и как она яростно в один заход разрушает эту иллюзорную конуру.
«Я здесь не для этого…»
«Поцелуи – это когда про любовь…»
«Может, потому что я, черт возьми, люблю тебя?!»
«Люто, Даня…»
Как же, мать вашу, хочется верить… Мать вашу…
Лучше не мыслить так глобально. Надо жить моментами, как, судя по всему, делает сама Юля.
Ха-ха, знала бы она, что я уже наших внуков крещу, в ужасе бы сама от меня открестилась.
Ха-ха…
«Моя любовь – вот моя клятва!», – всплывает, как когда-то орал ей.
Как давно это было… Тогда и близко не представлял, что кто-то свыше поймает на слове и протянет через все девять кругов ада. Хотя с девяткой это я загнул, наверняка. Еще ведь не точка. Уверен, что впереди нам еще парочка кольцевых уготована. И что? Сверну? Нет. С некоторых кольцевых нет возможности съехать.
Будто почувствовав, что соль доедает мои раны, Юля просыпается.
– Почему мы здесь? – бормочет, сонно оглядываясь.
Я молча встаю и несу ее в дом. Минуя полумрак гостиной, поднимаюсь по лестнице, когда Дикарка окончательно в себя приходит.
– Я могу сама идти.
Не реагирую.
– Дань?
Стискиваю зубы и медленно перевожу дыхание. Глубоко набиваю ее запах, оставив в легких лишь кислород.
– Что?
Встречаемся взглядами. Почти не выбивает, когда принимаю блеск ее сияющих глаз. Почти.
– Ты несешь меня не в ту сторону… Моя комната в другом крыле…
– Угу, – отражаю невозмутимо.
Темпа не сбавляю, но и не лечу. Тело будто расплавленной сталью залило. Ощущается тяжелым и горячим.
Поднимаю взгляд. Веду им по стенам пустого коридора. Будто есть необходимость ориентироваться… Ага.
– Мне в ванную нужно, – сообщает Юля шепотом. – Хочу полежать в теплой воде, расслабиться… А то мышцы после каблуков ноют.
– Хорошо, – выдыхаю так же ровно.
И вхожу в свою комнату. Пересекаю пространство, которое сходу перестает ощущаться свободным, и вношу Дикарку в ванную.
– Разберешься? – спрашиваю после того, как опускаю на ноги.
– Да, конечно, – заверяет, отводя от меня взгляд.
На дверь смотрит.
Я вздыхаю и оставляю ее одну.
Хрен знает, что делаю… Иду в ее комнату. Оглядываюсь чисто машинально. Уже ведь понимаю, зачем пришел. Отмирая, движусь целенаправленно. К телефону, который Юля всегда оставляет на тумбочке. Нет у нее привычки таскать его по дому за собой. Не удивлен, что и на торжество не брала. Соню и Лию, видимо, предупредила. А больше, есть вероятность, созваниваться не с кем?
Журнал вызовов чист. Ни входящих, ни исходящих, ни пропущенных. Кристально.
Вдох раздувает ребра до треска, пока пялюсь на иконку сообщений.
Выдаю и резко касаюсь пальцем экрана.
Сонька, Лия, я, Варя, Рина, Анж, Франкенштейн, Рома Кух… Рома, блять… Что еще за Рома?!
Конечно же, я открываю.
Привет. Чего трубку не берешь?
Занята.
Встретимся?
Не получится. Извини.
Почему? Помнишь, мы говорили о той проге? Я обещал показать пару фишек.
Сама как-то разберусь.
Смысл?
У меня парень очень ревнивый.
Не хочу проблем.
Извини.
Пока.
__________________________
Ø Пользователь заблокирован. Разблокировать? Да/Нет
Прокрутка заканчивается. Экран гаснет. А я продолжаю разрывать воздух тяжелыми отрывистыми вздохами. Умом понимаю, что Юля этого кента отшила, а один хрен колотит. Была бы возможность - удавил только за те мысли, что он допускал, предлагая показать моей, вашу мать, Дикарке, «пару фишек».
Думаю, думаю, думаю… И перебиваю контакт себе в телефон.
Воспитательная беседа не помешает.
Только после этого вскрываю записную книжку и озадачиваюсь поиском контакта, ради которого изначально залез в телефон Юли. Чуйка не подводит. Какой бы чудной не была моя Дикарка, контакты врачей она сохраняет дотошно, как и большинство женских особей.
«Гинеколог Лидия Владимировна».
Переношу цифра в цифру и подписываю точно так же. Жаль, фамилии и названия клиники нет. Но, думаю, разберусь.
С трудом переборов порывы продолжать копаться, блокирую и возвращаю телефон на место. А потом… Просовываю руку под подушку и вытаскиваю цепочку с крылом. Закидываю в карман брюк к своей.
Оглядываюсь, тушу свет и выхожу.
По дороге назад стягиваю пиджак, сдергиваю бабочку, раскрываю рубашку. Шагаю через порог и застываю.
Пауза. Всемирная.
Вращения прекращаются.
Только сердце будто маятник. Выколачивает на обе стороны. Дышать тяжело. И все равно все эти ощущения, когда смотрим с Юлей друг другу в глаза, кайф, на который я пожизненно подсел.
Отмирая, закрываю дверь. Сбрасываю в кресло вещи. Вынимаю из брюк наши крылья, их сразу под подушку прячу. Тогда уж раздеваюсь полностью и иду к своей недостижимой мечте.
Стаскиваю с нее полотенце.
На бешеных повторах теряю человечность. Какие бы планы себе не рисовал, с Юлией Гаврилиной разворачиваю захватническую войну. Она осторожничает и бережет свой суверенитет. Я беру ее в блокаду.
Лоб в лоб. Глаза в глаза.
Вдох. Выдох.
Губы в губы. Цепляемся и растворяемся. Забивает жаром грудь. Разливается жидким огнем по всему телу. Юля нежничает, я невольно притормаживаю.
Демоны упорно держат меня во тьме, но Дикарка каким-то удивительным образом вытаскивает на свет. Ломая себя, еще сильнее смягчаюсь. Обнимаю с бомбящим меня самого трепетом. Прикладываю ее тело к своему, как самую важную недостающую часть.
В сердце пожарище разгорается, но я топлю, как Юля просит – ласково. Медленно опускаю на кровать. Накрываю осторожно. Долго целую. Неспешно касаюсь. На пике вхожу, когда уже дрожит непрерывно.
Люблю ее… Да, именно люблю. С надрывом, но без жести.
Потому что моя. Бывшая, настоящая и будущая.
Моя.