19 глава
Данил
Трудно понять, когда именно я вступил в черную полосу. Только этим летом? Или все же в прошлом году? И где, блять, положенная белая? Моя гребаная жизнь тупо на куски разваливается. Все, что я могу делать – это держать разорвавшуюся массу в одной чертовой куче и ждать до упора, что когда-то все это срастется обратно.
«Я с тобой…»
В очередной раз напоминаю себе, что это временно. Ничего не значит. Юля слишком добрая. Даже с такими подонками, как я.
– Что сказали? Сегодня операция? – спрашивает, едва я захожу на кухню.
Крайне странно видеть ее здесь по утрам. Каждый раз сердце словно шар раздувается. Долбаный, огромный, горячий и колючий шар. Душит изнутри, моментально смещает центр равновесия и выбивает жгучей волной все мысли из головы.
– Да, сегодня, – глухо отзываюсь, прежде чем сесть за стол.
Зрительный контакт с ней не удается разорвать. Держит, будто цепями. И охвачены они пламенем.
– Я буду молиться, – обещает задушенно.
В другой день посмеялся бы, но сейчас… Сейчас я сам во что угодно готов верить, лишь бы проклятую опухоль получилось удалить.
– Спасибо, – сухо киваю.
Юля почти сразу же отворачивается к плите. Я успеваю перевести дыхание. И тут же его задержать, когда она подходит к столу, чтобы опустить передо мной тарелку.
– Блинчики, – объявляет чересчур высоким взволнованным голосом. – Сегодня с шоколадной пастой и бананами.
Паруют и наверняка офигенно пахнут. Вот только мой, сука, избирательный нюх улавливает тонкий аромат Дикаркиной кожи.
По телу сходу несется ток.
– С мясом я не успела сделать. Начинка готова, пока ты будешь завтракать, я накручу, и ты сможешь взять с собой в офис, – тарабанит она, заставляя меня охренеть от своей чрезмерной услужливости.
Вскидываю взгляд, вероятно, слишком резко. Она вздрагивает и, вытаращив глаза, замирает.
– Послушай, – говорю как можно, мягче. – Не надо ничего делать, ладно? – выдерживая паузу, пытаюсь понять, как реагирует.
Кажется расстроенной.
– Юля… – выдыхаю для самого себя неожиданно.
И замираю.
Глаза Дикарки резко приобретают влажный блеск. Не знаю, что именно вызывает у нее слезы. Но, блять, самого резко и крепко скручивает.
Ловлю за руку. Одновременно переключаем внимание на наши кисти. Изучаем, как нечто неизведанное.
На контрасте с моими, пальцы Юли выглядят еще тоньше и бледнее. От этой хрупкости внутри меня такая нежность поднимается, захлебываюсь ею.
– Достаточно, – хриплю я, не отрывая взгляда от подрагивающей в моей ладони руки. Держу ее с потрясающей меня самого осторожностью. – Прекрати так суетиться. Ты не обязана мне угождать, ладно? Ты же не прислуга. Ты… – выдыхаю и торможу, чтобы сглотнуть подступивший к горлу ком. Когда удается это сделать, поднимаю взгляд и смотрю Дикарке в глаза. – Ты и так много делаешь.
Видимо, я все-таки сволочь – именно ей спасибо сказать не способен. Да что там спасибо? С ней много слов теряют озвучку.
Блять, я не бессердечный. Ни хрена. Как бы ни хотел таким быть, не стал. Просто заклинило, так сильно заржавело, что никак не раскачать. Вот и бомбит исключительно меня самого. Изнутри, не выбиваясь наружу. Впивается металлическими осколками и рвет. Мать вашу, так сильно рвет.
– Но я хочу тебе угождать, – шепчет Юля. За гулом, с которым шманает мою плоть разыгравшаяся внутри меня война, с трудом слышу ее. – Мне нетрудно.
Отрывисто вздыхаю и слегка тяну ее за руку.
– Просто сядь.
Она подчиняется. Неловко замирает на соседнем стуле. Дышит так рвано и вместе с тем осторожно, словно у нее переломаны ребра.
Я не знаю, как все это облегчить.
– Ешь, – бросаю резковато.
Естественно, не потому, что обидеть хочу. Просто голосом не владею. Меня ведь тоже смертельно ломает.
Толкнув к Юле тарелку, хватаю первый попавшийся шмат. Быстро закидываю в рот и тянусь к чашке с кофе. Она же с таким видом берет кусок чертового блинчика, словно считает это неминуемой пыткой. Как будто боится, что, посмей она воспротивиться, я приду в бешенство и начну на нее орать.
И как, мать вашу, это исправлять?
Впрочем, едва в кухне появляются кобры, Юля, не успев толком прожевать, снова подскакивает на ноги и начинает уже вокруг них суетиться. Прижимая пальцы ко лбу, молча наблюдаю.
Пока в какой-то момент не срываюсь на Рину:
– Ты, блять, кашу запарить не можешь?
– Мама всегда сама… – мямлит кобра растерянно.
Я стискиваю челюсти и закрываю ладонью глаза. Шумно тяну воздух, четко осознавая, что в повисшей тишине это единственный звук.
В моих легких вдруг вместо кислорода ощущается пыль. Она гуляет там, когда я пытаюсь запустить естественную вентиляцию, дико раздражает и заставляет задыхаться.
– Кому показать, как готовится овсянка? – разрывает, наконец, сгустившийся воздух дрожащий голос Юли.
– Мне! – вызывается Рина.
– И нам, – подрываются, как обычно, вместе близняшки Анж и Ника.
Слышу, как все они усердно выстукивают пятками к плитке, и понимаю, что меня отпускает. Удается сделать нормальный вдох, вернуться в реальность и спокойно закончить завтрак.
Дальше все развивается по уже сложившемуся сценарию. Анж и Ника с этого года учатся далеко от центра и добираются туда-обратно на своей тачке. Мне остается подбросить Рину в школу, а Юлю в академию. Задерживаться не планирую. Как и все последние дни, должен ехать в батин офис. Но на парковке вдруг не даю ей выйти – блокирую двери, когда уже подается к ручке.
Выпихнув локоть в открытое окно, типа на чиле, прохожусь пальцами по брови. Смотрю тупо в лобовое, пока Дикарка не поворачивается.
– Ты что-то хотел? – выступает с той самой решительностью, которая меня в ней все чаще удивляет.
Не показываю, конечно.
– Хотел, – бросаю и замолкаю.
Достаточно двусмысленно, но не намеренно. Подбираю слова.
– Что?
Ну и… Приходится посмотреть на нее. Организм тотчас, словно ветер самодельного бумажного воздушного змея, трепать начинает. Ломает каркас и разрывает крылья.
Я пьян, обкурен, одурманен… Ее красотой. Ею одной.
Блять, неужели никогда это не пройдет?
– Так что? – переспрашивая, заметно нервничает.
Смущается, а мне резко жарко становится. Заливает снизу доверху горючей смесью эмоций.
– В субботу, – сиплю охрипшим голосом. Аж самому эта ржавчина прочесывает нервы. Прочищаю горло и выдвигаю дальше уже ровнее: – В субботу корпоратив в честь расширения. Отца нет, но сдвинуть никак. Давно готовились, заказано, уплачено, народ ждет – все дела... – выдаю-таки очередной бурный вздох. Собираюсь с силами, ощущая в этот момент такую весомую ответственность, будто бетонную плиту на плечах держу. – В общем, я должен там быть, – раскидываю по фактам. Глаза в глаза и прямой на мигающий «желтый»: – Хочешь со мной?
Юля явно теряется. И все же первая реакция после изумления, которую выдает – это улыбка. Шикарная, яркая, башнесносящая улыбка.
Не знаю, как реагировать. Замираю, как дебил, неспособный к себе самому подобрать пароль.
– Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой? – задыхается от тихого такого, исключительно нежного в ее исполнении восторга.
– А ты хочешь? – давлю я, потому что и сам задыхаюсь. – Первый спросил.
Пожимает плечами, вызывая внутри меня тремор.
Что за ответ?
– Я буду везде, где буду тебе нужна, – говорит, наконец.
И меня размазывает.
Приходится даже отвернуться. Сцепляя зубы, проморгаться и медленно втянуть кислород носом.
– Лады, – выдыхаю, когда получается вновь на нее посмотреть. – Договорились тогда.
– А ты мне не ответил, – напоминает Юля шепотом. – Хочешь, чтобы я была там с тобой?
Мать вашу… Зацепила крючок и тащит, выдергивая нутро.
– Если зову, значит, хочу.
– Именно я? – второй рывок.
– Да, блять, – выталкиваю, захлебываясь на фантоме кровью. – Именно ты!
– Хорошо, – и снова улыбается.
– Хорошо? – переспрашиваю, потому что самому чересчур это ее «хорошо». – Давай, теперь как-то ниже притопим, окей?
– Что притопим? – не понимает.
А я уже закипаю.
– Вот это вот все, что между нами, – давлю, типа раздраженно, чувствуя, как при этом, будто у впервые заговорившего с понравившейся девчонкой сопливого пиздюка, заливает жаром рожу. – Тише, давай, чтобы не рвануло.
– Ладно…
По тону догадываюсь, что ничего она не поняла. Ну и отлично.
– А я тоже тебя попросить хотела… Если можно…
Поворачиваясь, невольно выпячиваю грудь. Столько ждал, чтобы обратилась хоть с какой-то просьбой. Таращусь теперь и не верю услышанному.
– Говори, – требую нетерпеливо.
Юля опускает взгляд и взволнованным движением заправляет волосы за уши.
– Я видела у вас на заднем дворе баскетбольную площадку. Ты там играешь, да?
– Ну, иногда гоняю, – бормочу, никак не допирая, к чему она ведет.
– Может… – начинает и срывается. У меня следом за ней бурный вздох вылетает. – Может, потренируешь меня, пока я у вас? – шелестит, вскидывая взгляд.
«… пока я у вас… пока…»
По груди всполохом огонь прокатывается.
Да, все это временно. Забыл. Сука, забыл.
– Зачем тебе? – хриплю.
Сглатывая, напряженно в глаза вглядываюсь.
– Кирилюк от меня никак не отстанет, – вздыхает Юля. – Если в этом семестре не сдам, даже Виктор Степанович не поможет. Да и стыдно, чтобы опять просил за меня.
Она никогда не пытается что-то строить из себя. По мимике открытая, без типичных рисовок. А я смотрю на нее и бесконечно задаюсь вопросами, суть которых всегда в одном: как же можно быть такой красивой?
– Вечером начнем, – все, что выдвигаю.
Вывозить диалог становится практически невыполнимой задачей. И я, честно признаться, бросаюсь ждать, чтобы ушла уже. Бросаюсь, как со скалы, четко осознавая, что дверь блокирую именно я.
– Супер! – радуется Юля. – Я приготовлю ужин и…
– Мне пора ехать, – сухо перебиваю, впиваясь при этом в нее таким взглядом, что, сука, не оторвать.
– А-а, да… Я понимаю… – мечется между мной и все еще закрытой дверью. – Откроешь?
– Может быть, – толкаю неоднозначно.
И после этого уже двусторонне взглядами врезаемся.
Лицо Юли набирает цвет, доходя до самого яркого пунцового. У меня срывается очередной хриплый вздох. Качнувшись к ней, сливаю внимание на губы. Она их облизывает. Я тоже хочу.
Ее хочу.
Рваные губительные кадры в моей подсанкционной видеопленке: расширяющиеся зрачки, взмах ресниц, синяя венка на виске, томный вздох, яростное биение пульса на шее, втопленные в манящие меня губы зубки…
Громкий щелчок замков. Не моя заслуга. Дикарка сама катапультируется.
Дверь хлопает, оглушая. Сижу с полминуты, будто контуженный.
Она не хочет, чтобы я ее целовал? Какого хрена она не хочет, чтобы я ее целовал?
То есть, блять, конечно же, она хочет. Все показатели выдают максимум! Умом не хочет.
Почему?
Нет, мне, безусловно, тоже не надо. Это против моих правил. И я, мать вашу, намерен их придерживаться.
Просто понять пытаюсь… Какие мотивы с ее стороны?
Так, ладно… К черту! К черту всю эту муть!
Данил: Как вы? Готовы?
Батя: Порядок. Мама отрывает операционный день. Минут десять, и заберут ее.
Данил: Мысленно с вами. Люблю.
Батя: И мы тебя любим.
Юлия
После занятий я немного задерживаюсь, чтобы поболтать в кафетерии с Соней и Лией. А потом отправляюсь домой. То есть к Милохиным.
Даня еще утром второго дня выдал мне комплект ключей, потому как у Рины после школы дополнительные занятия, а старшие девочки тоже чаще всего задерживаются до вечера. Вот и получается, что я оказываюсь в доме совсем одна.
Не в силах больше сдержаться, рассматриваю семейные фотографии Милохиных. Их так много, что кажется, всю их жизнь отследить можно – от свадьбы до сегодняшнего дня. Однако фокусировка моего внимания то и дело уходит на Даню. Никогда не думала, что чьи-то детские фотографии способны вызвать столько эмоций. В эти минуты я буквально тону в своей любви к нему.
В первой половине дня у нас состоялась короткая переписка, инициатором которой выступила я сама.
Юлия: Есть новости?
Данил: Операция прошла хорошо.
Юлия: Супер!
Данил: Да.
Юлия: Во сколько ты будешь дома?
Данил: После семи. Раньше никак.
Юлия: Ок.
Как я поняла из рассказов младших сестер Дани, трудится он в IT-отделе главного офиса их отцовской компании, на должности рядового программиста. Хоть все и понимают, что это старт на большие перспективы. В будущем Вячеслав Викторович – отец Милохина– видит сына как минимум своим партнером. А дальше и правопреемником.
Уделяю несколько часов своей работе, а когда приходит из школы Рина, иду вместе с ней на кухню. Кормлю ее мясным рулетом, который остался со вчерашнего ужина, и предлагаю помочь мне с приготовлением к сегодняшнему. Она соглашается, хотя по всем ее действиям понятно, что до болезни мамы даже чай солодить не бралась.
– Я напеку блинов, – делюсь планами. И зачем-то уточняю очевидное: – Даня их очень любит.
– Угу, Даня – блины, а ты – его, – простодушно комментирует Рина.
Я теряюсь. А потом решаю, что стыдиться мне нечего, и просто улыбаюсь на это замечание.
– Знаешь, – говорит младшенькая, не переставая хрустеть морковкой, – я вас еще когда в кинотеатре увидела, все поняла!
– Хм… Что именно? – по коже разлетается дрожь.
– Что у вас лямур!
Смотрю на Рину, не скрывая потрясения. Пока не берусь анализировать использованное ею слово. Лямур – в понимании нашей молодежи – не обязательно отождествляется с настоящей любовью. Очевидно, сестра Дани всего-навсего имела в виду определенного рода отношения.
– Пока я буду печь блины, – спокойно говорю ей, начиная греметь посудой, – ты порежешь лосось, пару огурчиков и зелень. Потом покажу тебе, как все это красиво закручивать и позже нарезать на порционные кусочки.
– Ладно… – неуверенно тянет Рина, когда я заканчиваю ее инструктировать. – Надеюсь, что не лишусь пальца.
– Не лишишься, – смеюсь я. – И даже не поранишься, если будешь осторожной.
Все реально неплохо получается. Рина достаточно быстро схватывает и повторяет мои действия практически безукоризненно. Вскоре к нам присоединяются еще и Анж с Никой, так что к приезду Дани весь стол оказывается заставленным блинами с разными видами начинок. Кроме того, мы подаем запеченный дольками картофель, фаршированные перцы и два салата.
– Ого, – округляет глаза Милохин. Когда наши взгляды встречаются, я почему-то необоснованно сильно смущаюсь. Гораздо больше, чем обычно. Что-то подобное происходило и утром, когда он подвез меня в академию. Причин не понимаю, и как-то остановить это не могу, сколько не напоминаю себе, что я здесь не ради нас, а ради него. – Хорошо, что Тоха с Филей напросились в гости, – выдыхает он, наконец.
– Опять?! – возмущается Рина.
– Не опять, а снова, – отбивает Даня с улыбкой.
Парни действительно вскорости появляются и попадают прямиком к нам за стол. Несмотря на бесконечные шпильки Рины, ужин проходит в легкой и дружелюбной атмосфере.
Заканчиваем по моим меркам поздно. Но, Милохин, тем не менее, вспоминает об обещании, которое дал мне утром.
– Переоденься во что-то удобное, пойдем на площадку, – говорит, задерживая взгляд на моем сарафане.
– Удобное? – переспрашиваю шепотом. Снова он меня смущает своим жарким вниманием. Неловко оглядываюсь, чтобы убедиться, что мы с ним остались одни. Когда обратно на Даню смотрю, отчаянно краснею. – А у меня ничего такого нет.
Он вскидывает брови и приоткрывает рот.
– Что тогда было в той сумке, что ты привезла с собой?
Этот вопрос заставляет еще больше смутиться. Я даже взгляд отвожу, когда пожимаю плечами и отвечаю:
– Джинсы, кофты, белье, пижама, халат, несколько платьев…
– Ясно, – вздыхает парень. И тут же решительно командует: – Иди за мной.
Иду, конечно. Только никак не рассчитываю, что приведет он меня в свою спальню. Почему-то подумала, что попросит одолжить одежду у кого-то из сестер. Он же, пока я осторожно изучаю его комнату, перебирает свои вещи.
Кубки, медали, книги, подвеска… Замираю, глядя на свисающую с полки цепочку.
Крыло… Мое крыло…
Перед мысленным взором яркой картинкой восстает наше общее прошлое: Даня с чарующей улыбкой дарит мне первый подарок – цепочку с подвеской в виде крыльев. Я тогда застеснялась и поставила условие, что приму его, только если мы разделим крылья и будем носить их вместе.
Касаюсь подвески кончиками пальцев и, не отрывая от нее взгляда, тихо спрашиваю:
– Можно я заберу? Пока ты не решил, что ее тоже надо уничтожить и выбросить…
Договорить не успеваю, как Милохин возникает рядом.
– Нет, нельзя, – отрезает он.
Сдергивает у меня на глазах цепочку с крючка и прячет в карман широких спортивных штанов.
– Вообще-то, она моя, – выдыхаю, удивляясь собственной наглости. – Мой подарок. Я просто дала тебе часть. Временно. Так что…
Даня быстро проходится по губам языком и, закусывая их по итогу, прищуривает глаза. Я скоропалительно теряю смелость и перестаю соображать.
– «Так что»?.. – повторяет он как-то мрачно, подгоняя меня закончить свою мысль.
– Так что отдай, – выпаливаю достаточно уверенно. – Сейчас же!
Нервно сглатываю, когда губы Милохина вдруг расплываются в ухмылке. Он отводит взгляд в сторону и прочищает горло.
– Ты меня поражаешь, Дикарка, – качает головой, будто и в самом деле не верит в то, что происходит. – Молодец. Хорошая попытка, – припечатывая этими словами, снова в глаза мне смотрит. Глубоко проникает. Настолько, что я начинаю задыхаться. – Но нет.
– Почему? – все, что могу выдохнуть.
– Потому.
– Это не ответ.
Парень, закусывая верхнюю губу, выпячивает нижнюю и важно кивает.
– Ты права. Но другого не будет.
– Даня…
– А ты свою часть носишь? – расставляет акценты с таким посылом, что лишь та часть, которая у меня – моя, а у него, стало быть, его. – Я ни разу не видел.
– Не ношу, но…
– Где она?
– Не скажу! – чувствую, что закипаю.
Почему я должна ему что-то рассказывать, если он молчит?!
– Дикарка…
– Меня зовут Юля!
– Я в курсе! – выпаливает в тон мне.
Я судорожно тяну кислород и пытаюсь успокоиться. Но под напором его взгляда он внутри меня будто взрывается.
– Ладно… – шепчу так, будто все в порядке. Себя в этом убедить стремлюсь, потому как не хочу с Милохиным ссориться.
Не сейчас. Не в этом доме. Не из-за подобной ерунды.
Вздрагиваю и абсолютно теряюсь, когда он вдруг шагает ближе. Задыхаюсь, когда прижимает к моему затылку ладонь. Едва не лишаюсь сознания, когда прижимается лбом и практически касается губами.
По венам мощным потоком разгоняется электричество. У меня срывается чувственный вздох. С трудом вспоминаю, что сейчас так делать не следует.
Я здесь не для этого… Я здесь не для этого…
– Я здесь не для этого… – не сразу соображаю, что произношу это вслух. Притискиваю ладони к груди Дани и, слегка отталкиваясь, резко уворачиваюсь на сторону. – Ты нашел одежду?
Посмотреть на него не решаюсь. Хватает того, что слышу, как тяжело и хрипло он дышит.
Пару секунд спустя, когда мне уже кажется, что от скопившегося вокруг нас напряжения комната взлетит на воздух, Милохин швыряет на кровать какие-то вещи.
– Переодевайся и выходи на задний двор, – бросает с притушенной злостью, прежде чем покинуть собственную комнату.
Дверь хлопает. Я машинально оглядываюсь и, лишь убедившись, что осталась одна, стаскиваю сарафан. Большие спортивные брюки и столь же огромный свитер надеваю впопыхах. Подворачиваю штанины и рукава, затягиваю шнурок на поясе и практически бегом направляюсь на выход.
Унять волнение удается, только когда вновь встречаемся с Даней взглядом.
«Он спокоен», – осознаю я.
Все прошло. Да, все прошло. Но… Я не могу понять: рада этому или нет.
– Говорил вечером с отцом? – спрашиваю тихо, когда Даня начинает набивать мяч.
– Говорил, – отзывается сухо. – Все нормально, – заверяет, бросая мне мяч. Только успеваю поймать, получаю знакомый инструктаж: – Вставай перед кольцом.
– Хорошо, – выдыхаю отрывисто.
И спешу занять позицию, которую он указал. Стискивая липкими ладонями мяч, замираю невидящим взглядом перед собой. Дыхание резко срывается, едва Милохин становится сзади.
– Смотри на корзину, – обжигает мне висок приглушенным указанием.
Я подчиняюсь.
Точнее, пытаюсь, но корзина практически сразу расплывается.
Ладони Дани сжимают мои бедра и вроде как корректируют мое положение. Я неосознанно поворачиваю голову. Ловлю его дыхание и, привставая на носочки, трусь щекой о его губы.
Горячие пальцы с неожиданной силой впиваются в мою плоть и, надавливая, вынуждают опуститься обратно на всю стопу.
– На корзину, Дикарка, – хрипит Милохин, в то время как мой рот покидает странный томный звук. – Смотри на корзину.
– Да… – бормочу запыханно и смущенно. – Просто вспомнила, как ты раньше меня тренировал… Извини…
– Твою мать…
– Что?
Ответ внушительно упирается мне в ягодицы. Цепенеем одновременно. И даже задерживаем дыхание.
Ох, и трудным будет это обучение… Невыносимым.