17 глава
Данил
Я не знал, но, оказывается, мое сердце – это граната. Дикарка своими словами выдергивает чеку. Рывок такой мощный, что вместе с ней вытягивает бережливо схороненную мной душу. Чтобы меня убить и этой точенной кровавой раны было бы достаточно, но далее, по всем правилам жизни, следует детонация. И все те горячие и дробно пульсирующие куски плоти, которые я на протяжении дня пытался вернуть в режим безопасной заморозки, со свистами раскидывает по нерушимому периметру моей грудной клетки.
Боль – первое, что я ощущаю. Где-то на задворках теряется тошнотворный восторг. Он больше всего покалечен, необратимо умрет. Уцелевшим приходит ужас. Именно он вознамеривается господствовать в этом адовом пекле.
Едва удается отмереть, резко толкаю свое тело назад и отворачиваюсь. Обхватываю ладонями голову, чтобы остановить бешеную тряску, которая там разыгралась.
Надо бы уйти. Просто уйти. Но я не способен. Игнорирую аварийные сирены, так же стремительно оборачиваюсь обратно к Юле.
Ослепнуть бы, как она красива! Очевидно, за моими ребрами находится целый склад с контрабандными боеприпасами. Когда огонь добирается до них, они выдают масштабный фейерверк.
– Так, может или любишь? Как понимать? – хриплые звуки, которые со скрежетом вырываются следом, наверное, можно назвать смехом. Должно быть, мой организм, в попытках справиться с болью, таким образом выплескивает ее фатальные излишки наружу. – Ты в своих чувствах хоть когда-то уверенной бываешь? – тут я уже с конкретным наездом рявкаю на сжавшуюся у стены Дикарку.
Она содрогается и как будто отшатывается от меня, хотя смещаться ей некуда.
– Люблю, – шепчет на самых низких тонах.
Разлетается это растянутое нежное шипение эхом.
«Люблю… Люблю… Люблю… Люблю…»
Сочится и плывет с оглушающей силой. Как ни сопротивляюсь, проникает внутрь меня. Проносится безумным вихрем и с коварной быстротой оседает на оголенных нервах отравляющей субстанцией.
С трудом возвращая себе самообладание, сцепляю все, что раздробило кольцами контроля.
– Хватит врать, – советую умышленно ровным тоном, будто сказанное, даже если бы я и верил ей, не способно меня задеть. – Хреново у тебя получается, – удерживая зрительный контакт, убеждаю себя, что выступившие на глазах Юли слезы, меня абсолютно не трогают. Пробивающий мышцы тремор и спирающее в груди дыхание – последствия титанических усилий, которые я прикладываю, чтобы держать свое проклятое тело в куче. – И самое главное, – пауза, во время которой мне приходится сделать дополнительный глоток кислорода, прикрываю ухмылкой, – нет никакого смысла в этом вранье. На любовь мне давно похрен.
Замираю, отрицая перед самим собой, что остро вглядываюсь в ее лицо. Отчаянно и маниакально ловлю мельчайшие изменения. То, как дрожат Дикаркины губы, как соскальзывают по щекам тонкие ручейки слез, как срывается дыхание.
– Скажи что-то! – выпаливаю, прежде чем формируется стойкая возможность воздержаться. – Говори!
– Я не вру! – выталкивает Юля не менее яростно.
Отталкивается от стены и уходит. Она, блять, тупо уходит.
Я стою. Заставляю себя не двигаться, пока по внутренней стороне груди взмывает новый всполох огня. Изо всех сил, мать вашу, держусь. Затягиваю все доступные тормозные рычаги. Но… Ноги несут вперед. Хватая Юлю за плечи, грубовато разворачиваю.
Злюсь на себя. Злюсь на нее. Злюсь на весь этот гребаный мир.
– Докажи, – требую яростно, а на самом деле отчаянно.
Что, блять, творю? Забыл, как орал от боли, выворачивая наизнанку нутро? Куда опять? Второй раз ведь хрен вывезу!
Понимаю это, ненавижу себя и упорно жду ответа Дикарки.
– Я бы с радостью… – шепчет она. – Но как?
Прищуриваюсь и, натужно морщась от того, как сильно заламывает в груди, втягиваю носом воздух. Все хуже контролирую свои реакции. Осознаю это, но уйти, что было бы правильнее всего, не могу.
Походу, Юля Гаврилина так и не научилась понимать себя. Конечно же, никакой любви нет. Подпадая под чье-либо более сильное влияние, по привычке поддается и инстинктивно выдает то, что от нее требуют.
Едва эти мысли дозревают в моем пережженном мозгу, воспаленное нутро такая горечь заливает, с трудом сохраняю равновесие. Не стой передо мной Дикарка, не сжимай я ладонями ее плечи, рухнул бы на колени.
– Может, родишь мне ребенка? – выдвигаю якобы легко и беззаботно.
Впервые в жизни жалею не просто о своих словах… Мне до ужаса стыдно даже за свои мысли. Не собирался ведь поднимать эту тему. Но, блять, она просто треснула меня в затылок и перебила соединение с мозгом, превратив меня в какое-то примитивное существо.
– Прости, – выдыхаю сипло и сдавленно, окончательно прекращая беспокоиться о том, как выгляжу в глазах Дикарки. – Я не должен был этого говорить.
Собственные глаза жутко жжет, будто кто песка сыпанул, но взгляда от нее не отвожу. Если надо, пусть видит, что я тоже не железный, что мне, блять, тоже больно и очень-очень жаль.
Опускаю руки. Даю Юле полную свободу. Захочет ударить, позволю.
Она качает головой, опускает взгляд и, судорожно вздыхая, выдает крайне странную фразу:
– Даст Бог, рожу.
Шумно перерабатываю воздух, когда убегает. С каждый вдохом громкость и частота легочной вентиляции нарастают. Походу, мое собственное дыхание меня убивает. А если не оно, то с этой задачей точно справится сердцебиение. Чертова мышца все еще разбросана на куски по всему организму. По всему организму она и бомбит, превращаясь в невыгорающее пламя.
«Даст Бог, рожу…»
Кручу и кручу эту фразу. Пытаюсь понять, что значит. Хотя бы направление, в каком ключе ее воспринимать. Но ясность не пробивается.
«Даст Бог, рожу…»
Она попросту выедает мне мозги. Да и не только мозги… Она сжирает всего меня!
Не зная, что сказать, хочу позвонить Юле. Вероятно, малодушно желаю украсть возможность еще хотя бы раз услышать голос.
Хочу поехать и обнять. Просто, блять, обнять. Слов ведь все равно не найду.
«Даст Бог, рожу…»
В центре груди, на месте старой затянувшейся раны, расползается новая дыра. Эмоции через нее просачиваются, словно кислота. Заливают мне грудь огнем.
Оглядываюсь, теряюсь. Мгновение не соображаю, где нахожусь. Инстинктивно ломлюсь в оставленную открытой Юлей дверь. Мимо Тохи, баб и остальных щемлюсь, будто в крепком угаре. Не глядя, по лестнице наверх взлетаю.
Кровь с гулом гоняет по телу. Кажется, я даже этот процесс не вывожу. Все для меня сейчас является непосильно трудным и чрезвычайно глобальным.
В спальне почему-то сразу же обращаю внимание на стопку денег. Подхожу с какой-то невообразимо глупой надеждой, что оставила записку. Но ничего кроме кэша не обнаруживаю.
Это конец? Это, и правда, конец?
Тоха несколько раз заходит. Вовсю накачиваясь алкоголем, слабо на него реагирую. Бухаю, пока не садится батарейка. Отрубаюсь и сплю до самого утра. А утром… Приезжая домой, узнаю, что причину маминого недомогания все же выяснили. Результат биопсии положительный. У нее рак.
Юлия
«Так, может, или любишь?»
«Зачем ты со мной?»
«Хватит врать!»
«Докажи!»
«Может, родишь мне ребенка?»
Знал бы Милохин, сколько раз я прожила наш последний разговор. Кажется, эти фразы крутятся в моей голове непрерывно. Заканчиваю и начинаю новый повтор. Он меня понять не может, так сказал. А я – его.
«Может, родишь мне ребенка?»
Насмехался ли он, когда предложил это? Что это было? Что? Боль? Или просто злая ирония по нашему прошлому?
Не могу разобраться досконально, но то, что чувства очень сильны – несомненно. Даже гнев и тот пропитан страстной бурей самых ярких эмоций.
Долго злиться не получается. Уже через день обида стихает, и все, что я способна делать – это ждать звонка Милохина. Но дни проходят один за другим, а он так и не объявляется.
В конце недели сталкиваемся достаточно неожиданно. Моя группа по окончании занятия покидает стадион, а Даня с остальными парнями-баскетболистами под агрессивные вопли Кирилюка ураганно-тестостероновой толпой высыпают на тренировку.
В груди мгновенная вспышка пламени. По коже острая колючая дрожь. Голова кругом. Сердце замирает в ожидании того, что Милохин, как раньше бывало, тормознет меня и что-то скажет.
Наши взгляды пересекаются, вызывая во всем моем теле одуряюще-жаркий трепет. Контакт ожидаемо задерживается, но не настолько, как мне бы того хотелось. Огорченно вздыхаю, когда приходится разминуться и оборвать эту особенную энергетическую связь. Опуская взгляд, призываю свой организм принять поражение стойко. Ведь я надеюсь, что оно временное. Очень надеюсь.
Выходные тянутся крайне уныло. Соня проводит их с Сашкой. Пропадает даже Лия. Отписывается наскоро, что подвернулся проект за пределами нашего региона. И я остаюсь одна. Месяц назад порадовалась бы возможности погрузиться в работу. Но не сейчас… Сейчас мне трудно концентрироваться. Выезжаю исключительно на упорстве.
В понедельник заряжает дождь. Обычно такая погода действует угнетающе. Однако не в этот день. Я так рвусь в академию, что не замечаю промозглой сырости. Вот только надежды увидеть Милохина быстро тают. Так же стремительно их место заполняет глубокое разочарование.
Под конец дня дохожу до отчаяния и решаюсь на сообщение.
Юлия: Привет! Как дела?
Отметка о прочтении появляется только полтора часа спустя. А ответа и вовсе не следует.
Вот тогда я плачу. И на эмоциях позволяю себе совершить очередную глупость.
Юлия: Ты просил доверять тебе! А после ранил меня и бросил! Наверное, я готова сказать тебе те слова, которыми ты когда-то поставил точку в наших отношениях… Я тебя ненавижу, Милохин!
Шумно выдыхаю. С этим выпадом всю свою боль и иллюзорную злость выпускаю. Решаю тотчас удалить необдуманное послание. Однако оно к тому времени уже оказывается прочитанным.
Мое дыхание обрывается, когда карандаш под ним начинает двигаться. На эмоциях подскакиваю с кровати. Сохранять неподвижность нет возможности. Зажимая в руке смартфон, мечусь по комнате, не забывая при этом поглядывать на дисплей. Жду в ответ минимум три строчки. А вместо этого, когда мой телефон, наконец, издает высокий короткий писк, а сердце резко останавливается, прилетает скупое «Ок».
Ок… Ок, черт возьми!
Естественно, меня накрывает истерика. Падаю на кровать и долго-долго рыдаю. Пока не высыхает весь организм. Чувствую полное опустошение и реальное обезвоживание, прежде чем проваливаюсь в какое-то забытие.
Просыпаюсь в темноте. Не сразу соображаю, что именно меня разбудило. После нескольких шумных вдохов-выдохов улавливаю звук телефонного звонка.
– Алло, – шепчу охрипшим голосом.
– Привет! – здоровается Варя. И сходу начинает тараторить: – Слушай, Юль, все парни будут сегодня у Дани. Я тоже хотела поддержать, но у меня Нюта приболела. Поедет только Кир. А ты будешь? Переживаю, что они там есть назаказывают. Не хочу, чтобы Кир какую-то химозную дрянь ел…
– Подожди, – выдыхаю так же сипло, но уже достаточно громко. Сердце отчего-то резко включается в режим ускоренной работы. – Зачем поддерживать Даню? Что случилось?
На том конце провода звучит удивленный вздох.
– Ты не знаешь? – догадывается Варя. – Боже, Юль… – еще один вздох и затяжная пауза, во время которой мое сердце буквально разрывается. – В общем, у мамы Дани обнаружили онкологию.
– Господи… – с этим шепотом из моих глаз выкатывается новая порция жгучих слез.
– Да, – шепчет подруга с грустью. – Но, вроде как, все не совсем плохо. Рекомендовали срочную операцию и серию «химий». Решили делать в Питере, там какой-то крутой врач международного уровня. Вот сегодня утром уехали – мама и папа Дани. Он остался дома за главного. На неопределенный период.
– Боже… – все, что я могу проскулить.
Думала, что днем больно было. Ошибалась. Сейчас за него больнее. Так сильно, что задыхаюсь.
– Там же еще три сестры у Дани. Все на нем. Расклеились, конечно. Он вроде и держится, но… Сама понимаешь, в общем… Нам не расскажет всего. Парни решили, что надо хоть как-то поддержать. Все обожают Милохиных. Для Кира с Тохой они вообще как семья.
– Напиши мне адрес, – шепчу, едва в динамике возникает тишина. – Я сейчас быстро соберусь и поеду к ним. С едой не переживай. Приготовлю здоровую пищу.
– Спасибо, – отзывается Варя. – Сейчас пришлю тогда. Бегу, а то Нюта капризничать начинает.
– Да, давай. Выздоравливайте!
– Угу… Спасибо еще раз! Расскажешь потом, ок?
– Окей.
Едва отключаюсь, подскакиваю с кровати. Первым делом несусь в ванную. Пока привожу себя в порядок, Варя скидывает адрес. Прочитав, вызываю такси. А потом… Нахожу дорожную сумку и собираю вещи примерно на неделю. Помимо одежды, средств личной гигиены и кое-какой косметики, закидываю конспекты и пакую в специальный рюкзак ноут.
Думать о том, как Милохин отреагирует на мое решение пожить у него, не осмеливаюсь. Просто знаю: какой бы ни была его реакция, в такой тяжелый момент я его не оставлю. Пусть что угодно говорит и делает. Плевать на цену, которую придется заплатить за это участие. Я жить спокойно не смогу, если не поддержу.
Что он чувствует сейчас? Переживает, несомненно. А я еще с этими ужасными сообщениями прорывалась. Понятно, что не до меня ему. Но если задело хоть чуть-чуть, стыдно безмерно.
Выхожу из такси и теряюсь. Площадь территории Милохиных впечатляет, лишая на какое-то время возможности двигаться. Я, безусловно, в курсе того, что Даня из обеспеченной семьи, но таких масштабов в своей фантазии не допускала. Дом у моря казался огромным, а этот превосходит его минимум в два раза.
«Нужно идти», – подгоняю сама себя.
Скорей бы увидеть его… Скорей бы обнять…
Я смогу! Потому что иначе никак.
Ворота наглухо закрыты. Но находящая чуть в стороне, в стене высокого живого забора резная калитка гостеприимно распахнута. Ею я и осмеливаюсь воспользоваться. Путь от нее до дома пролегает через сад. Шагаю и невольно глазею по сторонам. Никогда не была восприимчивой к роскоши, однако уютная красота этого места буквально завораживает. В ярком свете причудливых фонариков оригинальные формы и разноцветные краски сада напоминают сказку.
Так увлекаюсь, что даже волнения перед встречей отступают. Иду вроде как долго, но на самом деле в течении реального времени ориентируюсь слабо. В какой-то момент просто осознаю, что тротуарная дорожка заканчивается.
Замираю у порога, не определяясь с тем, как действовать дальше. Впрочем, колебаться долго не приходится, как и принимать какое-либо решение. Едва лишь перевожу дыхание, дверь открывается.
Милохин надвигается мрачной тенью. Прежде чем удается справиться с резким скачком волнения, невольно отшагиваю назад. Отрывисто вздыхаю и роняю на тротуарную плитку сумку.
– Что ты здесь делаешь? – выпаливает Даня приглушенно.
– Я… – начинаю, заикаясь. Ловлю его жгучий взгляд и все слова забываю. А потом… Замечаю воспаленный блеск глаз и морщинки усталости у внешних уголков. Решительно шагаю навстречу. – Можешь говорить все, что угодно, но я не уйду. Сегодня не уйду!
– Я спросил, зачем ты здесь? – цедит парень так же сердито.
– Затем, что узнала про твою маму и хочу поддержать.
– Лишнее, – выдает еще резче.
Смотрит так, что у меня уже не просто кожа горит, кажется, что кости плавятся и тело теряет равновесие.
– Что лишнее? – шепчу задушенно.
– Все это лишнее. У меня все в порядке. Жалость твоя не нужна!
Хлещет словами, но взглядом не отпускает.
– Это не жалость!
– Неважно. Я сказал, уходи.
– Нет! Нет, я не уйду! Я, как и все, имею право поддержать тебя, – заявляю крайне пылко, готовая отстаивать это право. – Я понимаю, что это лишь мое желание. Понимаю, что тебе не нужно. Понимаю, что ты волен прогнать силой. Но мне… Поддержать тебя важно для меня! Пусть тебе не надо, а мне необходимо! И я не уйду!
Голос срывается. Делаю все, чтобы нормализовать дыхание и продолжить. Но нужда в том пропадает, когда Даня, окатив особенно яростным взглядом, стремительно подбирает мою сумку и без слов заносит ее в дом.
Дверь оставляет открытой. Для меня.
А я вдруг боюсь шагнуть следом. Кажется, что после этого точно все изменится. Страшно, потому что я не понимаю, в какую сторону. Лучшую? Или все же худшую?
«Неважно. Я здесь, чтобы помочь», – напоминаю себе и иду.