16 глава
Данил
Запрокидывая голову, пускаю в воздух густое облако дыма. Пытаюсь собрать разваливающееся на куски нутро. Но, блять… Я просто в хлам. Без алко штормит, тупо на эмоциях. Настолько их, мать вашу, много. Таскает стихийно, не решаюсь даже спиртом глушить. Чувствую, что полыхнет и раскидает, сука, салютами по всему региону.
Не ожидал, что ей будет больно. Не осознавал, что самого так скрутит. В момент, когда полетели по салону части ее подарка, захлебнулся. Не потому что реально что-то значила эта штука… Да, блять, конечно, значила! Берег и дорожил, как самым светлым из нашего прошлого. Когда же Дикарка ткнула в эту уязвимую точку, трещинами пошел. В пылу агонии решил резко прижечь эту рану.
Что по итогу? Разорвало.
Да, должен признать. Должен.
Охренел от всех эмоций, что выдала Юля. В то время как я готов был, как пацан, слезу пустить, она вывернула свою дрожащую душу. Раскричалась от боли.
Мое гребаное сердце едва выдержало.
Наверное, с ее стороны тоже что-то было тогда. В прошлом. А сейчас? Как понять? Почему со мной? Почему? Что, если может быть что-то реально настоящее?
Заколотилось зашитое грубыми стежками сердце. Загорелось и понеслось. С той самой отчаянной надеждой, которую я так, блять, люто ненавижу.
Плохо помню, что выплеснул вербально. Но когда Юля убежала, топило меня уже другими чувства. И самым сильным из них являлся страх.
Что больше не подпустит. Что больше не будет моей. Что теперь уж точно конец.
Да, страшно. Страшно, блять. И это, черт возьми, ошеломляющее осознание.
Стоило бы переждать. Но я не мог. Звонил и звонил Юле, пока она не прислала перекрывающее все надежды сообщение.
Юлия: Оставь меня в покое! Больше видеть тебя не хочу! Никогда.
Меня будто оглушило. Рубануло и перебило какие-то жизненно важные связки. Парализовало, на хрен. Внутри гноем прорвались раны. Я начал разлагаться, но упорно продолжал барахтаться. Двигался и выполнял какие-то действия. Сам себе виделся зомби, однако остановиться не мог. Внутри, на протяжении всего дня, ревела лавой кровь, и выл обезумевший, загнанный в клетку зверь.
Денежный перевод – отчаянная провокация. Попытка вновь обратить на себя внимание.
О, как же я себя ненавидел!
О, как же я жаждал, чтобы Дикарку снова прорвало! Так же, как утром. Нет, еще сильнее. Чтобы смело нас обоих.
Это определенно было побочкой чего-то нездорового, губительной частью давно прогнившего внутри меня существа. Бояться до ужаса того, что Юля возненавидит меня еще сильнее, и одновременно с этим отчаянно желать ее вывернуть. Да, это явно было чем-то ненормальным.
Два часа плюсом после перевода, а реакции никакой.
Разочарование. Горькое, хрустящее на зубах песком и оседающее в душе мулом.
– Сколько можно «дуть», Милохин? – бухтит занимающий правую половину дивана Тоха. – Сыграем! – выдвигает и поднимается.
Хватает кий, прицеливается и разбивает треугольник.
С гулом расходятся шары.
Я встаю. Подхожу к столу. Стискивая проклятый кий, таращусь на зеленое сукно расфокусированным взглядом. Чувствую себя абсолютно дезориентированным. И не только потому, что вспышками летят образы обнаженной Дикарки. Расшатало ведь задолго до чертовой игры в бильярд.
Все потому что дома. В клубе все было бы по-другому. Определенно. Да кого я, блять, обманываю? Зеленое полотно, где бы оно ни находилось, навек у меня будет ассоциироваться с тем первым взрывом после паузы. Паузы, во время которой я пытался, но не жил. Не жил, конечно. Еще одно ужасающее открытие.
– Да какого хрена с тобой происходит? – выдыхает Тоха раздраженно. – Ты, конечно, сын колдуна, но я тебя прошу, нехуй эти шары гипнотизировать. Просто разбивай, блять.
Резко прижимаю кий к столу. Прицел. Удар.
Сразу два шара влетают в лузу. Тоха присвистывает. А я, будто контуженный, наблюдаю за тем, как расходятся по полотну остальные шары. Вспоминаю, как позорно ползал утром по салону, собирая все мелкие части подвески. Как сжимал их до дури в кулаках, будто самые ценные вещи, которые у меня когда-либо в этой жизни были. Как позже, надсадно дыша, от себя же их прятал.
С глаз долой, блять. С глаз долой! Надолго ли?
Тоха ложится на стол, чтобы совершить свой удар. Я же не делаю ни одной гребаной попытки, чтобы следить за игрой. В последующие ходы мазать приходится редко, но из-за того, что каждый из них совершенно не продуман, в конечном итоге таки продуваю.
– Еще партийку? – спрашиваю, потому как должен.
– На хрен, – фыркает Шатохин. – Мутный ты какой-то, будто «настрелялся» химии. Случилось что?
Пропускаю этот поток мимо ушей.
– Ладно, пойдем к остальным, – выдаю с ухмылкой.
Спускаемся к крытому бассейну, где торчит вся толпа, потому как на улице месиво и собачий холод после дождя.
Скидываю в раздевалке лишний шмот, когда начинает звонить телефон. Есть около двадцатки абонентов, которые могли бы набрать меня в понедельник ночью, но я, блять, не глядя на экран, чувствую, кого именно прорвало.
Чувствую и цепенею в надежде сдержать рванувшую вверх по нутру волну. Не на Тенерифе, а накрывает трехметровой. Когда обратно рушится, захлебываюсь.
И… Трусливо, мать вашу, сбрасываю вызов, которого весь день ждал.
Вдох-выдох.
Вдох-выдох.
Вдох-выдох.
Пальцы дрожат, когда перезваниваю.
– Алло, – голос Дикарки на одном этом слове звенит яростью.
– Ты что-то хотела? – выталкиваю самым ленивым и безразличным тоном.
Хорошо, что никто не видит, как при этом шманает мое тело. Мускулы на роже сводит реальной судорогой. Кажется, что так перекошенным и останусь.
– Да, хотела, – выпаливает Юля так же эмоционально. – Нам нужно поговорить. Срочно! И мне плевать на то, что ты со мной «общаться» не собираешься! Хочешь, молчи, а я скажу!
– Ладно, – резко обрываю, потому что она, походу, набрала скорости и вполне может выдать все через телефон. А мне… Мне нужно увидеть ее лично. Под ребрами начинает что-то такое вскипать… То, оживления чего я так сильно опасался и так, блять, долго ждал. – Я на даче. Хочешь, приезжай. Только имей в виду, тут движ.
Отрывистый и шумный вздох.
– Мне плевать!
– Заказываю такси.
– Я сама могу!
Стискиваю зубы. Беззвучно перевожу дыхание.
И повторяю:
– Заказываю такси.
– Ладно. Жду!
Если бы кто-то слышал, с каким облегчением я выдыхаю, когда в динамике восстанавливается тишина… Словно заглохший на веки вечные движок.
Новый вдох разрывает тишину бешеной натугой.
И все – с той секунды меня уже точит мелкой рябью, но непрерывно. Заказываю такси и, чтобы не пялиться в движущуюся по карте точку, выхожу к тусующимся у бассейна.
– Милохин, ну где ты бродишь? Давай быстрее к нам! – зазывает рыжеволосая девчонка, имя которой я не помню.
Не знаю, краткосрочный это провал памяти, учитывая состояние, или все же постоянный эффект. Да и, честно говоря, в любом случае похрен.
Прыгаю в бассейн только для того, чтобы скинуть лишние градусы жара. До самого дна спускаюсь. Проплываю во всю длину. Была бы возможность пробить лбом туннель и ворваться в настоящий живой водоворот – не колебался бы.
– Пина Колада или пиво, Даня? – орет Тоха, находясь, как обычно, на раздаче бухла.
– Пиво, конечно, – выталкиваю, цепляясь на долбаную уловку.
Тоха довольно ржет и, едва сажусь на одну их погруженных под воду ступеньку, где все и прохлаждаются, протягивает мне запотевшую бутылку.
Отпиваю и с первого же глотка ощущаю, как вены распирает горячий поток. Отрешенно вспоминаю, что весь день ничего не ел. Но даже при учете пустого желудка, столь стремительное опьянение поражает. Давно не пиздюк ведь, успел прокачаться. А тут вдруг кажется, что впервые алкоголь пробую.
– Ди-и-и-и, – протягивает волной игривого веселья одна из Тохиных подруг. И я вспоминаю, что подплывающую ко мне девчонку зовут Диана. – Осторожнее с Милохиным, – выдает предупреждение с явным сексуальным подтекстом.
Рыжую это не смущает. На то у бляди и расчет. Она здесь именно для того, чтобы ее оттрахали. Только я, в облаке столь интенсивных флюидов, практически импотент.
О чем ей резко и сообщаю:
– Не заинтересован.
Второй глоток, третий, четвертый… Вдох. Жгучий рев по венам.
– Как грубо… – мурлычет Диана и раздражающе хихикает. Смотрю прямо перед собой, когда она елозит о мое плечо сиськами. – Вау, ну ты горячий! Прям жар от кожи! М-м-м… Занимаешься, да? Офигенно выглядишь. Что за спорт?
– Наш девиз – блядство, похуизм и буддизм, – отыгрывает за меня Тоха.
Обычно сам справляюсь. Благо язык подвешен. Но ради этой креветки электричество не башляет. Темно в сознании. Работает только подсознание. Раскатывает запрещенку.
Юля… вашу мать.
Плохо соображаю, на что рассчитываю. Жажду прорыва, который назревает. Но зачем-то остаюсь в компании протухших тюлек, даже когда на телефон, который я пристроил на мокром борту, падает эсэмэска.
Юлия: Я в доме. Где ты?
Разгон сердца. Резкий взрыв и вышка.
Данил: На цоколе. Спускайся.
Плавно перекачиваю воздух. Облизываю губы и, оставляя нижнюю завернутой зубами вовнутрь, замираю взглядом на лестнице.
Дикарка шагает быстро. С каждым шагом мое сердце берет новую неизведанную высоту. Ощущение, что еще немного, и его работу смогут отслеживать все присутствующие.
Едва в поле моего зрения попадают длинные стройные ноги, по раскаленной коже несется дрожь.
Она здесь… Она… Здесь…
Глаза в глаза – микровспышка за грудиной. Выпускаю губу, стискиваю до скрежета челюсти и жестко втягиваю носом кислород.
– О, Мадонна! – приветствует Дикарку Тоха. – Присоединяйся, киса.
Она колеблется, но не дольше пары секунд. А потом… Скидывает туфли и садится на борт бассейна.
Зрительный контакт между нами остается непрерывным. Воздух в помещении сгущается и, как обычно, неожиданно раскраивает пространство трескучим напряжением.
Среди всех Гаврилина одна остается одетой, но, черт возьми, именно на ее прикрытое платьем в долбаный цветочек хрупкое тело у меня подрывается член. Горящий сумасшедшей бурей эмоций взгляд, как апероль, который я пропустил, резко догоняет и рубит застывший организм непередаваемо-диким хмелем.
– Пина Колада? – быстро находится Тоха.
– Нет, – отсекаю я.
– Да, спасибо, – выбивает четко по слогам Юля.
И буквально выдирает у замершего Шатохина стакан.
Под моим воспаленным взглядом обхватывает своими пухлыми губами соломку и, прикрывая веки, с наслаждением всасывает сладкое пойло.
– Вкусно, – выдает на выдохе.
Я смотрю на нее.
Удар, удар, удар… Выбивает сердце демонический убийственно-знакомый ритм.
Смотрю на нее. Просто смотрю.
Глаза, губы, пульсирующая на шее жилка, выпирающие ключицы, аккуратная грудь, узкая талия, плавные бедра, острые коленки… Стремительно назад. И все же, не менее интенсивно каждый значимый участок прохожу.
Глаза в глаза. В ее – ослепительный блеск. А в моих?
Юля выразительно вдыхает и застывает, будто дальше ни выдавать, ни принимать воздух не способна.
Я смотрю. Просто смотрю. Смотрю и моргнуть не могу, пока нутро вскрывает адское осознание: ничего не прошло.
Ничего, мать вашу, не прошло.
Юлия
Я пыталась сдержаться. Не реагировать незамедлительно. Дать себе время, чтобы остыть и успокоиться. Как ни колотило внутри, до полопавшихся за два часа напряженной работы капилляров, старательно пялилась в экран и прорисовывала мелкие детали персонажа. Лишь осознав, что эмоции не стихают, а только разгораются, сдалась.
Хоть Милохин и предупредил, что не один, решила ехать. Понимала, что до утра не выдержу. Собиралась высказать ему абсолютно все: что думаю и что чувствую. Но, по факту, увидев Даню преспокойно коротавшим вечер в компании девиц свободных нравов, ощущаю, как меня тошнит и замыкает изнутри. Сворачивается душа и костенеет, будто ракушка.
Впервые вкушаю ядовитое желание сделать кому-то больно. И этим кем-то, как ни ошеломляюще, является Милохин. Человек, которого я люблю больше всех на свете.
Знает ли он, как сильно больно мне сделал? Понимает ли, как унизил? Нет, не думаю, что чувствует масштабы. А может, ему действительно все равно?
Эмоции на лице парня если и отражаются, это не то, за что можно бы было зацепиться. Холодная и суровая подача. Не месть, и даже не ненависть. Сухая отрешенная жесткость. Словно он и не человек вовсе. Зверь на инстинктах. В какую его сторону поведет – предугадать невозможно.
Страх – естественная реакция моего организма. Только вот защитные механизмы сегодня не срабатывают. Слишком сильна моя собственная ярость. Бежать от Милохина точно не собираюсь. Напротив, я его провоцирую.
Отпиваю коктейль и мгновенно пьянею. Этот жгучий хмель стремительно разносится по телу кровью. Я даже цепенею в тот момент, когда кажется, что кожа вот-вот зашкварчит. Но, увы, это не спасает от безумного разгона, который берет мое сердце.
Голова Милохина слегка опущена. Смотрит он из-подо лба, будто сознательно приглушает все, что горит в его глазах. А горят они так, словно внутри него настоящее электричество проложено. Светятся и мерцают.
– Давай, Юля Гаврилина, расскажи нам что-нибудь, – обращается ко мне Шатохин.
Мне приходится разорвать затянувшийся зрительный контакт с Милохиным и взглянуть на него. Только после этого, на перемотке, разбираю смысл сказанного.
– Правду? – уточняю чуточку сипло.
Брови Артема взлетают. Он выглядит заинтересованным.
– Конечно! И ничего, кроме правды.
– В тринадцать лет я выжгла огромную дыру в рубашке одного мальчишки, когда стояла на службе позади всех, потому что меня наказали. Я закрыла глаза, а свеча пошатнулась к его спине – так все думают. Но на самом деле… Я сделала это намеренно, – говорю, ощущая, как к щекам приливает кровь. Впервые в этом признаюсь. Даже Сонька правды не знает. Незаметно перевожу дыхание и встречаюсь взглядом с Милохиным. В глубине его глаз, за мерцающей темнотой, пробивается удивление. Ерзаю и вроде как ровным тоном добавляю: – Мне не нравилось, как он на меня смотрел.
Я плавила материал медленно и осторожно, внимательно наблюдая за тем, как дыра на его спине становится все больше. Я не желала причинить ему вред, но… Мне хотелось унизить его, как он унижал меня своими липкими взглядами.
Милохину же я жажду причинить именно боль. Чтобы он горел так же, как горю я.
Это стремление пугает и вместе с тем вызывает какое-то эмоциональное оцепенение. Наверное, только благодаря ему я еще не бьюсь в истерике, а держусь достаточно хладнокровно.
– Ого! – выдает Тоха явно шокированно. – А ты, оказывается, никакая не святоша, Юля Гаврилина! Еще тогда была дьяволицей, – смеется он. А за ним и остальные. – Без обид, если что. Я в положительном ключе. Потому что в каждом живом человеке должен быть огонь.
О, как же он прав в этот момент… Как же прав!
– Да! – громко поддерживает какой-то парень, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности.
С большей частью присутствующих я незнакома. Но мне, как ни странно, плевать, что они обо мне подумают. Наблюдаю только за Милохиным. Вижу, как медленно раздувается на мощном вдохе его грудная клетка, и неосознанно столь же глубоко вдыхаю.
В отличие от шумной компании своих друзей, Даня совсем ничего не говорит. Но в какой-то момент хрипло прочищает горло, облизывает губы и подносит к ним бутылку. У меня по коже бегут мурашки еще до того, как я осознаю, что именно вызывает такую реакцию.
Парень встает и, поднимаясь вверх по ступенькам, выходит из бассейна.
Я не двигаюсь. Не верчу головой, даже когда Даня заходит мне за спину, хотя жутко хочется посмотреть, куда именно он направляется.
Проглотив горечь разочарования, склоняю голову и прикладываюсь к трубочке своего коктейля. Втягиваю много, ощущая стремительное и крутое головокружение.
А потом… Я чувствую Милохина у себя за спиной.
Остановка сердца. Новый прилив жара и колючих мурашек. Резкий недостаток кислорода.
Рядом с моим обнаженным плечом появляется его рука. Вздрагиваю в ожидании прикосновения. Но Даня не двигается. Замирает, как и я. Мой мозг включается, словно затрапезный процессор, поэтому я не сразу соображаю, что он подал мне ладонь, чтобы я поднялась.
Подчиняюсь, обещая себе, что сегодня это будет единственная беспрекословная уступка с моей стороны. Как я ни стараюсь сохранять хладнокровие, по руке тотчас бежит ток. И парень это определенно замечает.
Ожидаю, что он поведет меня наверх. Однако вместо этого мы направляемся в сторону темно-коричневой стеклянной стены. Даня прикладывает руку к какому-то сенсорному датчику, и одно из широких стеклянных полотен отходит вперед и плавно съезжает на бок. А едва мы шагаем в полумрак помещения, сразу же встает на место, отгораживая нас от любопытных взглядов.
Осознавая, что вместе с визуальной картинкой исчезли и все звуки, отчего-то нервно сглатываю. Выдергиваю руку из ладони Милохина и прохожу вглубь помещения. Невольно реагирую на шум воды. Она бежит из четырех сторон массивного каменного столба, который торчит посреди небольшого квадратного бассейна. Судя по тому, что в углу на возвышении находится еще и джакузи, эта комната предназначена для уединения пары. Да и освещение такое, что ненавязчиво настраивает на какой-то интимный лад.
Мое дыхание окончательно сбивается.
– Ты хотела поговорить? – выталкивает Даня сухо.
Кручусь, чтобы встретиться с ним взглядом. И едва это происходит, внутри меня поднимается лавина эмоций, которую я лелеяла весь вечер. Если не весь день, учитывая его утреннюю выходку.
– Ты скотина! Сволочь! Подонок! – выпаливаю одуряюще пылко. Настолько, черт возьми, пылко, что на этом все мои силы и иссякают. Приходится экстренно копаться в себе в поисках новых. – Ты… Ты знал, что мне будет больно и неприятно! Да, знал! И несмотря на то, что я тебе говорила, прислал эти деньги! Намеренно ранил, показывая свое ко мне отношение! Намеренно! Я тебя… Я попросту тебя… – о своей ненависти, невзирая на хлынувшие из глаз слезы, сказать не получается.
Когда удается смахнуть проклятые слезы, вижу, как Милохин, якобы оставаясь спокойным и неподвижным, яростно сжимает челюсти и агрессивно раздувает ноздри.
– Нет, я не хотел тебя ранить, – цедит сквозь зубы. Прикрывает глаза. Мышцы его лица дергаются и играют, выражая какую-то странную муку, словно этот разговор и для него является тяжелым испытанием. – Сознательно не хотел, – уточняет вместе с шумным выдохом. Вновь фокусирует на мне свой горящий взгляд. Обжигает и обездвиживает им. – Ничего эти деньги не значат. Ни о каком моем отношении к тебе не говорят.
– Зачем же тогда ты это сделал?! – выкрикиваю я.
Если бы меня не таскали собственные эмоции, возможно, я бы заметила, как дергается и смещается Даня. Он поворачивается ко мне боком. Кажется, будто пытается отгородиться и, в то же время не в силах отвернуться полностью.
Скашивая взгляд, бросает грубо в ответ:
– Чтобы ты себе что-нибудь купила, очевидно же.
– Бред! – шиплю я. Оббегаю его и встаю лицом к лицу. – Сначала ты демонстративно уничтожил мой подарок! А после, решив, что ранил недостаточно, прислал эти деньги! Знаешь, как это больно? Знаешь?!
Милохин кривит губы в какой-то раздраженной гримасе и равнодушно пожимает плечами.
– Нет, не знаю.
Если бы не очевидная хрипота голоса, я бы сказала, что ему действительно все равно. Но тон его выдает. А еще… Блеск в горящей темноте глаз усиливается, незамедлительно вызывая у меня желание поежиться.
– Я хочу, чтобы тебе было так же больно! – выпаливаю в пылу агонии. Мотает внутри, закручивает настолько, что едва равновесие держу. А может, и не держу. Либо я – шатаемся. Определить трудно. – Хочу, чтобы ты почувствовал то же, что чувствовала сегодня я! Ясно?!
– Ясно, – глухо отзывается он.
– Что мне сделать? Может, подскажешь, м? Потому как кажется, что тебя задеть невозможно.
– Хочешь, чтобы я дал тебе в руки оружие против себя? Это смешно.
И он действительно смеется. Коротко и очень хрипло. Быстро замолкает. И вновь сердито сжимает челюсти.
– Значит, плевать тебе на меня? Все равно, что делаешь больно? Если снова расстанемся, в этот раз не заметишь, правда? Плевать? Как ты там любишь говорить? Похрен?
Слышу скрип зубов и срыв яростного дыхания. Милохин наклоняется и, быстро шагая, припирает меня к стене.
– А тебе нет? Тебе не похрен? – звенит в ушах его крик.
От страха и еще каких-то эмоций, которые он у меня вызывает, из глаз снова брызгают слезы.
Но ору я в ответ так же агрессивно:
– Нет! Мне не похрен!
– Врешь, – яростно припечатывает с таким видом, будто готов меня размазать по стене.
– Не вру! Если бы мне было похрен, то не было бы и больно… – на последних слогах горло продирает болью, и я резко замолкаю, чтобы сглотнуть и набрать в легкие побольше воздуха. – Если бы мне было похрен, я бы вообще не приходила! Никогда бы с тобой не связывалась! Не было бы ничего, понятно?!
– Зачем тогда? – рявкает парень, впиваясь пальцами мне в плечи. Стискивает до боли, заставляя задыхаться. – Я тебя, блять, уже месяц спрашиваю! Зачем ты появляешься, а? Зачем ты со мной?!
– Может, потому что я, черт возьми, люблю тебя?! – выкрикиваю для самой себя неожиданно.
Выкрикиваю и бездыханно замираю под непереносимо-тяжелым взглядом расширяющихся будто бы в ужасе глаз Милохина.