12 глава
Я беззастенчиво пялюсь на него, нервно тереблю край куртки и никак не могу перестать думать о том, каким горячим может быть сейчас секс с ним…Как яростно он бы брал меня, как крепко держал бы своими сильными ладонями, как властно прихватывал бы зубами нежную чувствительную кожу шеи...
— Ты очень здорово сегодня играл! — поспешно говорю я, чтобы отвязаться от пошлых картинок, которые теперь нон-стоп прокручиваются в голове.
— Это ты хорошо на меня влияешь, — серьезно говорит Даня. — Приносишь удачу. Буду тебя теперь перед каждой игрой целовать.
— Перед каждой?! — недоверчиво переспрашиваю я. Мне-то казалось, что ребята просто шутят.
— Конечно. Хоккеисты — самые суеверные люди на свете. У каждого из нас есть свои приметы и ритуалы перед игрой, чтобы она прошла хорошо.
— Да ладно! — Мне становится жутко интересно. — И какие?
Даня задумчиво хмурится, вспоминая:
— Ну вот если про наших… Мишка всегда с утра перед игрой полностью вытаскивает шнурки из коньков, а перед матчем зашнуровывает их заново. Игорь клюшку посыпает только детской присыпкой, говорит, что это приносит удачу. А еще один парень играл со мной в молодежке, так он перед матчем клюшку в унитаз совал.
Я не удерживаюсь от смеха.
— Боже, зачем?
— Такая у него была примета, — разводит руками Даня.
— А у тебя какая? — любопытствую я.
— Целовать тебя, — ухмыляется он. — Я думал, ты уже поняла.
— Ну это сейчас, — я чуть-чуть краснею, все же ему удается меня смутить. — А раньше что ты делал перед матчем?
— Неважно.
— Почему?
— Это все равно не работало.
— Ну скажи! — не отстаю я. — Интересно же!
— Нет, — отрезает Даня. — Это. Неважно.
Я закусываю губу, пытаясь сдержать острый укол обиды. Только что он казался таким открытым, разговаривал со мной, улыбался, и вот опять это каменное жесткое лицо. Понимаю, что наши отношения не предполагают откровенности и что он не готов со мной делиться своей жизнью, но ведь можно было ответить и менее грубо?
— Поехали, Юля.
Даня делает шаг в сторону парковки, но я не двигаюсь с места. И тут в его кармане звонит телефон. Он достает его, смотрит на экран, и его лицо вдруг разглаживается, становится удивленным и даже как будто радостным.
— Привет, Алиса, — говорит Даня, и голос его звучит мягко. Намного мягче, чем он разговаривал со мной. — Да, только что. Выиграли.
Он молчит, а потом вдруг смеется — теплым низким смехом.
— Конечно, нет. Ты же знаешь, что я никогда не отмечаю. Но все равно спасибо. Как там Тимка?
Снова молчит, выслушивая ответ, и улыбается.
— Да уж, характер у пацана твой! Дает вам всем прикурить. Скажи, что когда приеду, привезу ему настоящую хоккейную клюшку. Да, давай. Нику привет большой.
И кладет трубку.
— А кто такой Тимка? — спрашиваю я, даже не пытаясь делать вид, будто ничего не слышала.
— Мой крестник.
— Понятно.
Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы раскрутить логическую цепочку, из которой следует, что разговаривал Даня сейчас с мамой этого Тимки. И что она и есть та загадочная девушка, в которую он был влюблен. Вот только был ли? Или до сих пор любит? Он так нежно с ней разговаривал...
— А что ты не отмечаешь? — не могу я удержаться еще от одного вопроса.
— В смысле?
— Ну… ты когда разговаривал, сказал, что никогда не отмечаешь… что именно?
— Свой день рождения, — сухо говорит Даня. — Ты закончила свой допрос? Или еще что-то интересует?
— У тебя сегодня день рождения?!
— Да. Но для меня это обычный день. Мы едем или так и будем тут стоять?
Мне так обидно, что я с трудом удерживаюсь от слез. Я не имею права его ревновать, но… но я не могу. Я ревную. И ненавижу эту Алису всем своим существом. За то, что Даня так ласково с ней говорит, за то, что у них есть что-то общее, за то, что ей позволено поздравлять его с днем рождения…
— Я не поеду, — равнодушно отвечаю я, старательно удерживая лицо и голос. — Устала. Завтра матча нет, так что мои услуги тебе не нужны, а я хотела бы отдохнуть.
— Так, — Даня хмурит брови, и в его голосе слышна приближающаяся гроза. — Ладно. Все равно садись. Отвезу тебя домой.
— Я сама доеду. На такси, — сдерживать слезы становится все труднее. — И мне все равно еще в туалет надо. Езжай сам. И, кстати, с днем рождения.
Я отворачиваюсь от него и бегу обратно в арену. Спрячусь там в туалете, поплачу немного и заодно подожду, пока Даня уедет.
Видеть я его сегодня больше не хочу.
***
Кажется, в туалете я провожу не меньше получаса. Все-таки хорошо, что на этой работе практически нет женщин, и никто тут меня не тревожит.
Закрывшись в кабинке, я сначала от души рыдаю, потом яростно ругаю себя за то, что веду себя как глупая влюблённая школьница, снова рыдаю, потом потихоньку успокаиваюсь, выхожу к зеркалу умыться и мрачно смотрю на своё страшненькое отражение с опухшим лицом и покрасневшими глазами. Ладно, все равно на меня сейчас никто смотреть не будет.
В метро люди и пострашней меня ездят.
Шмыгая носом, я иду к служебному входу, тяну на себя дверь, делаю шаг на крыльцо…
— Я думал, ты там утонула и уже хотел идти тебя искать, — раздается знакомый низкий голос, от которого я вздрагиваю и резко поворачиваюсь.
Ну конечно, на скамейке с невозмутимым видом сидит Милохин — мистер плевать-я-хотел-на-твои-слова.
— Что ты тут делаешь?!
— Сижу, — пожимает он широкими плечами. — Жду тебя.
— Зачем? Я же сказала, что никуда с тобой не поеду, — я старательно прячу заплаканные глаза, надеясь, что так он ничего не заметит, но Даня встает, подходит ко мне, бесцеремонно хватает за плечи, притягивает к себе и внимательно вглядывается в мое лицо.
— Ревела?
— Ну допустим, — бурчу я. — Тебе-то что.
— Я что-то не так сказал? Сделал? — допрашивает он меня со своей фирменной прямотой, а я даже не знаю, что ему ответить.
Я тебе никто, но ревную тебя к твоей подруге, к которой ты до сих пор неровно дышишь?
Ты мне ничего не обещал, но я злюсь, что ты не сказал мне про свой день рождения?
Это даже в моей голове звучит по-идиотски, а уж если это сказать…
— Ты ничего не сделал, правда, — примирительно бормочу я, все еще не решаясь посмотреть ему в глаза. — Просто я…я иногда себе что-то придумаю, а потом расстраиваюсь, что это не так.
— И что ты про меня придумала? — осторожно ведет кончиками пальцев по моей щеке, и я зажмуриваюсь от того, как приятно это ощущается.
— Почему сразу про тебя?
— А про кого?
— Не скажу! — мстительно отвечаю я, — Ты мне ничего не рассказываешь, почему я тебе должна что-то говорить?
— А, вот в чем дело, — задумчиво тянет Милохин — Понятно.
— Что тебе понятно? — снова завожусь я.
Но он вдруг коротко усмехается и целует меня в нос. И это до того неожиданно и даже как-то нелепо, что я теряю всю свою воинственность и просто растерянно хлопаю глазами.
А Даня идет к машине, припаркованной неподалеку, достает оттуда какую-то разноцветную коробку и возвращается ко мне. А я только через несколько секунд понимаю, что из этой круглой коробки торчат цветы: причудливые темные орхидеи вперемешку с мелкими белыми цветочками, репейником и какой-то обычной травой, очень похожей на ту, что вдоль дорожки у моего подъезда растет.
— Это тебе, — лаконично говорит Даня. — Осторожно только, она очень тяжелая.
Я машинально принимаю цветы — их вес и правда моментально оттягивает руки — и ничего не понимаю.
— Мне? Зачем?
— Ты же сказала, что хочешь цветы. Ну вот, — он неловко кивает на коробку. — В магазине сказали, что ваза им не нужна и что они долго не завянут.
— Спасибо, — я растерянно трогаю гладкие, дорогие даже на вид лепестки орхидей.
— Тебе нравится?
— Ну… конечно, нравится, — отчаянно вру я.
Потому что вкус на цветы у меня до ужаса плебейский: я не вижу красоты в этих странных навороченных букетах и очень люблю пионы. Когда бабушка была еще в себе, она выращивала их возле нашего дома, в палисадничке, который прямо под нашими окнами. И очень за ними следила, ухаживала и даже один раз швырнула мокрую тряпку в мужика, который пытался ее розы по-тихому срезать. Видимо, планировал на букете сэкономить.
Милохин вот на мне явно экономить не стал — по-любому выбрал самое дорогое, что нашел в цветочном, вот только мне бы больше понравились пионы. Обычные бледно-розовые — только чтобы пахли пиоными, а не пластмассой.
Но я же не дура, чтобы сейчас вертеть носом и рассказывать, что мне не те цветы подарили.
Скажи спасибо, что вообще подарили! И что он меня дождался, а мог бы просто психануть и уехать.
— Серьезно? Нравится такое? — Милохин придирчиво рассматривает свой же подарок. — Это красиво?
— Ну это очень… эээ… дизайнерски, — выворачиваюсь я.
— Первый раз дарю цветы, — вдруг признается он. — Понятия не имею, что надо брать. Спросил у друга, он мне сказал, что девушкам нравятся необычные букеты. Типа чем необычнее, тем лучше. Ну вот я и взял этот. Хотя лично мне кажется, что это фигня какая-то. Я бы лучше пион или роз купил.
— Ой, — тихо говорю я.
— Что?
— А можешь купить мне пионы в следующий раз?
Даня смотрит на меня, потом на это чудо флористической мысли и с облегчением говорит:
— Да хоть щас. Поехали, у меня как раз есть возле дома круглосуточный цветочный. Бля, вот так и думал, что не надо было Соболя слушать!
— А это…
— Забудь.
Даня забирает у меня коробку с цветами, оставляет ее на скамейке, берет меня за руку и ведет к машине. И на этот раз я уже не сопротивляюсь.
Мы останавливаемся возле высотки в каком-то новом районе. Даня бросает взгляд на вывеску «ЦВЕТЫ 24» и спрашивает:
— В машине подождешь или со мной пойдешь?
Но тут я замечаю то, что искала.
Небольшой продуктовый магазинчик на углу, который еще открыт, судя по горящему там свету.
— Иди сам, а я в магазин зайду.
— Что нужно?
— Всякие женские мелочи, неважно.
Даня тут же протягивает мне свою черную карточку с золотым тиснением, но я укоризненно на него смотрю, и он с ухмылкой убирает карту обратно.
— Как знаешь, — пожимает он плечами.
— Мне сегодня зарплату дали, — гордо говорю я. — И премию к ней. Так что не мешай мне чувствовать себя богатой. Хотя бы до тех пор, пока я не расплатилась по кредитам и не оплатила бабушкин пансион.
Даня едва заметно хмурится, никак мои слова не комментируя, а я решительно иду к магазинчику. У каждого человека в день рождения должен быть торт и свечка, чтобы ее задуть. Даже если этот человек свои дни рождения не отмечает.
Купив все, что нужно, и спрятав это до поры до времени в свой рюкзак, я выхожу из магазина, а там меня уже ждет Даня. С охапкой пион.
И это действительно охапка, потому что он еле удерживает ее в руках.
Белые, розовые, малиновые, красные, желтые, коралловые и лиловые.… Он что, выгреб для меня весь склад цветочного киоска?
Я растерянно подхожу к букету, даже не пытаясь перехватить его у Дани — меня бы просто засыпало пионами! — и прижимаюсь лицом к цветочным головкам. Их лепестки холодные, плотные, свежие, а пахнут так нежно-сладко, как умеют делать только недавно сорванные пионы.
— Ты с ума сошел? — я пытаюсь возмутиться, но в голосе против воли звучит восхищение. — Сколько их здесь? Сто?
— Я не считал, взял, сколько было, — хрипло говорит Даня, перегибается через свою ношу из пион, и целует меня.
Его губы горячие, жадные, его вкус — терпкий, мужской, и это такой резкий контраст с холодными лепестками и тонким цветочным ароматом, что у меня кружится голова, и я со стоном отвечаю, позволяя ему ласкать мои губы и играть с моим языком. Порывисто прижимаюсь ближе.
— Красивая.
Его голос звучит спокойно, но в глазах бушует настоящий ураган. Зрачки почти поглотили холодную голубую радужку, и теперь его взгляд кажется пропастью, той самой бездной, в которую хочется вглядываться и которая так притягивает.
— Тогда… — у меня порочно хриплый голос, и приходится откашляться, чтобы дальше говорить: — Мы пойдем… к тебе?
— Ко мне, — коротко подтверждает Даня, и в его глазах вспыхивает такое пламя, что у меня томительно-сладко тянет в низу живота. — Достанешь ключи? Они в боковом кармане куртки.
Я лезу в его куртку, ныряю ладонью в теплый, нагревшийся от близости к телу карман, нашариваю там ключи, и это почему-то кажется мне очень интимным…Интимнее, чем секс.
Я неумело отпираю дверь его квартиры длинным металлическим ключом. Даня тут же шагает в прихожую, сгружает куда-то в темноту охапку цветов, а потом поворачивается ко мне, все еще стоящей на пороге, хватает за талию, притягивает к себе и жарко выдыхает мне в губы:
— Юля…
Дверь за мной захлопывается с резким отрезвляющим звуком, я пытаюсь что-то сказать, но уже через секунду оказываюсь притиснута к стене. Даня нападает на меня в этой непроглядной темноте, впивается жаркими поцелуями-укусами в губы, в шею, тискает горячими ладонями, тяжело дышит, тянет с меня куртку, и она падает под ноги с тихим шелестом. Потом еще один невозможно жадный поцелуй, и уже моя футболка трещит под его натиском. Я недовольно мычу ему в рот и в отместку провожу ногтями по спине.
Ну правда, что за первобытная манера рвать на мне вещи? Но все мое возмущение куда-то пропадает, когда его губы накрывают мой сосок прямо через кружево белья, и по всему телу пробегает острое, колючее удовольствие.