13 глава
Мои пальцы впиваются в его затылок, гладят трогательно-короткий ежик волос, поглаживают сильную, словно высеченную из камня шею, а я выдыхаю из себя стоны пополам с его именем, пока Даня грубо, но так сладко ласкает мою грудь. Его дыхание обжигает нежную кожу, пальцы пробираются к застежке брюк и дергают ее.
— Я сама, — бормочу я, яростно сражаясь с пуговицей, а потом и с молнией. — Сама. А ты…
— Я.
Я едва успеваю ахнуть, как оказываюсь на полу, прижатой горячим тяжелым телом Дани. Но это вызывает не страх. Восторг.
Куда-то уже успели деться мои брюки и его футболка, и это так прекрасно, потому что можно трогать его спину, грудь, плечи, гладить плотную кожу с перекатами сильных мышц под ней и жалеть только о том, что в темноте не видно татуировок, которые мне так нравятся. Даня отзывается на мои ласки хриплым нетерпеливым стоном, дергает кружевную чашечку бюстгальтера, освобождая одну грудь, и снова втягивает в рот сосок, беря его в жаркий мокрый плен. Я всхлипываю, выгибаюсь, и в этот момент под ткань трусиков ныряют пальцы Дани, сразу два. И тонут в моей влаге.
— Хочу! Тебя! — рычит он таким низким и хриплым голосом, что у меня по позвоночнику проходит новая волна возбуждения, а между ног становится еще более мокро и горячо.
Даня приподнимается, оставляя меня без жара своего тела, я обиженно хнычу, но в следующую секунду уже слышу звон расстёгиваемой пряжки и знакомый звук рвущегося квадратика фольги, и меня обжигает сладким предвкушением.
— Даня! Пожалуйста! Даня! — умоляю я так, как будто он может оставить меня, такую возбужденную и ждущую его, как будто он сам не хочет того же, что и я.
— Сладкая… — рычит он, снова безжалостно впиваясь в мои губы и раздвигая мои ноги коленом. А потом входит внутрь, одним толчком заполняя меня до предела.
— Да-а-аня! — я давлюсь своим собственным стоном и зажмуриваюсь от невыносимой остроты ощущений.
Большой.
Очень большой.
Горячий.
Резкий, жадный, нетерпеливый.
Даня противоречит всем моим представлениям о том, каким должен быть секс. Мне всегда казалось, что я люблю нежно, медленно, осторожно, а вот такой грубый, почти животный трах — проявление неуважения к девушке, но почему-то кончаю уже после первых трех толчков. Кричу от болезненно острого, жгучего наслаждения, впиваясь Дане в плечи, а он продолжает втрахивать меня в пол до тех пор, пока я не приближаюсь ко второму оргазму. Но дойти до него не успеваю, потому что Даня кончает раньше, и я ловлю его низкий стон губами, чувствуя, как чужое удовольствие проникает в меня, делая безумно хорошо. Со мной словно случается еще один оргазм, только не тела, а чего-то другого.
Даня обнимает меня, перекатывается со мной на спину, пристраивает мою голову у себя на груди, а потом с длинным удовлетворенным вздохом расслабляется — я чувствую, как тяжелеет его рука, лежащая на моей спине.
— Сейчас усну, — сонно бормочет он.
— Даня! С ума сошел? Нет, не надо…Эй! Ну хоть свет включи!
Он с недовольным бурчанием приподнимается вместе со мной, тянется куда-то, раздается мягкий щелчок, и прихожую заливает свет.
Теперь видно и сбитый складками ковер под нами, и нашу скомканную одежду, и взъерошенного, жмурящегося от яркой лампы голого Дани, у которого припухшие губы, расцарапанные плечи и засос на шее.
Я наверняка выгляжу не лучше, потому что на мне только лифчик с влажными пятнами от его слюны, разорванные по шву трусики и носки. На этот раз белые, с красными сердечками. А в двух шагах от нас лежит куча пион.
Да уж, картина маслом!
Я с трудом сдерживаю нервный смех.
С другой стороны, а чего я ждала, когда шла в гости к Милохину? Что мы с ним будем распивать чаи на кухне.
Он и так долго себя сдерживал.
— Я… домой, наверное, поеду, да? — неловко спрашиваю я, поднимаясь на ноги и чувствуя внезапный стыд.
— Зачем? — искренне удивляется Даня.
— Ну… помыться, поесть, лечь спать…
— Ванная там, — он машет рукой куда-то вправо. — Спальня дальше. А с едой сейчас решим. Ты ешь лазанью?
— Ем, но…
— Я разогрею, — и Даня без всякого стеснения топает на кухню, перешагивая через гору пион.
Мне вдруг становится смешно и легко, я снимаю с себя липнущий к коже лифчик, нахожу валяющуюся на полу огромную черную футболку, надеваю ее и кричу в ту сторону, где слышен писк микроволновки:
— А ваза у тебя хотя бы есть?
И совсем не удивляюсь, когда слышу:
— Нет. А надо?
***
Кухня выглядит какой-то… нежилой что ли. Плита, к которой словно ни разу в жизни никто не подходил, девственно-чистые подоконники, холодильник, на котором нет ни одного магнитика, а у стены простой деревянный стол и три стула.
— Это твоя квартира? — с любопытством спрашиваю я.
— Нет, снимаю, — отвечает Даня и ставит передо мной тарелку, на которой исходит паром аппетитная лазанья с поджаристой сырной корочкой. — А что?
— Не, ничего, просто… Приятного аппетита!
А дальше мы как-то очень по-домашнему устраиваемся друг напротив друга и начинаем работать вилками.
Даня ест жадно, быстро, и его огромная порция уменьшается на глазах. Еще бы, такие мышцы надо хорошо кормить.
Особенно после непростой игры, где он почти два часа носился по льду, и после наших физических упражнений в его коридоре. Вряд ли те несколько жалких кусочков пиццы, которые он успел в себя закинуть после матча, могли бы восполнить такой дефицит калорий.
Я же не столько ем, сколько искоса за ним наблюдаю.
Даня так и не оделся до конца: сидит в одних штанах, с голым торсом, и мой взгляд неизменно соскальзывает на его впечатляющие плечи и мощные грудные мышцы. Интересно, мы когда-нибудь окажемся с ним в кровати, чтобы я могла вдумчиво, без спешки, хорошенько рассмотреть и потрогать этот великолепный образец мужчины? А то в темноте коридора, тесноте салона машины и уже тем более в душевой спортзала мне было совсем не до этого.
— Ты наелась?
— Да, — я смущённо смотрю в тарелку, на которой осталась почти половина порции. — Мне правда достаточно.
— Я доем? — прагматично спрашивает Даня. — А то в холодильнике только куриная грудка осталась, я ее не особо люблю.
— Конечно, — меня это почему-то смешит, и я тут же пододвигаю к нему свою тарелку. — Ешь, тебе нужно гораздо больше энергии, чем мне. А я пока займусь цветами.
— Может, в душ и в спальню? — хрипло предлагает Даня, откровенно облизывая меня взглядом. Кажется, как только он утоляет один голод, у него сразу же просыпается другой. — А цветы подождут.
— А вот и не подождут, — возмущаюсь я. — Мы в ответе за то, что получили в подарок! Они без воды засохнут быстро. Ведро у тебя есть? Тазик?
Даня последовательно мотает головой на каждый мой вопрос.
— Ладно, а ванна хотя бы есть?
— И ванна, и душевая кабина.
— Вот и прекрасно, потому что мыться пока можно будет только в душевой кабине.
— Почему? — с интересом спрашивает он.
— Потому что в ванне будут жить мои пионы, — отрезаю я и выхожу из-за стола, с достоинством шествуя в коридор, к своим цветам. И громко взвизгиваю, когда Даня щиплет меня за задницу. Еще и ржет, сволочь такая.
Но хотя бы помогает дотащить всю эту охапку до ванной. Там все тоже максимально безлико. Кажется, Даня здесь и не бывает почти, предпочитая соседнюю ванную комнату, где есть душевая кабина. Туда он и уходит, когда перетаскивает все цветы, и я слышу за стенкой мерный шум воды.
— Ты долго еще? — через несколько минут Даня просовывается в дверь.
— Не знаю, — отвечаю я, медитативно подрезая стебли роз. Дело это небыстрое, потому что кроме подрезки я еще и нюхаю каждый цветок, как будто до сих пор не веря, что вся эта красота — моя.
— Помочь?
— Не надо, я сама.
— Ну ладно, — он вдруг широко зевает и смущенно прикрывает рот ладонью. — Я в спальне буду, приходи туда. Полотенце чистое возле душевой кабины лежит, если что.
— Ага, спасибо.
Я заканчиваю с цветами, еще какое-то время время стою и любуюсь тем, как волшебно смотрятся плавающие в воде пионы, а потом прохожу вперед по коридору и заглядываю в спальню.
Поперек огромной двуспальной кровати лежит Даня. И он… спит. Мерно, глубоко дышит, обняв одной рукой подушку. На мгновение мне безумно хочется оказаться на месте этой подушки: снять с себя футболку, нырнуть к нему, прижаться кожей к коже и лежать, слушая ровный стук сердца и сонное, теплое дыхание.
Но у меня есть еще одно важное дело, про которое я едва не забыла.
Я бегу обратно в прихожую, нахожу свой рюкзак, достаю из него пряники, бананы, сметану и иду со всем этим добром на кухню. Сахар, надеюсь, у него в доме есть? На миксер я даже не рассчитываю.
Но, как ни странно, миксер как раз есть, видимо, входил в комплектацию кухни. А вот сахар я нахожу с трудом, на дне какого-то пакета, и его меньше, чем нужно по рецепту. Ну ладно, все равно должно получиться вкусно.
Я взбиваю сметану с сахаром, ломаю на кусочки пряники, режу кружочками банан и делаю самый быстрый в мире торт, который меня научила готовить бабушка. Я тороплюсь, поэтому выходит не очень аккуратно и не так красиво, как мне бы хотелось. В идеале должна получиться белоснежная ровная горка, которой надо дать время постоять в холодильнике, а затем украсить ее растопленным шоколадом. Но про шоколад я забыла, времени на охлаждение у меня нет, и выглядит торт…ну…так себе, если честно.
Но не успеваю я расстроиться по этому поводу, как в коридоре раздаются тяжелые шаги, и через несколько мгновений совершенно обнаженный Даня вырастает в дверном проеме.
— Юля? Ты что тут…
— Закрой глаза! — отчаянно кричу я, стараясь заслонить собой торт. — Закрой! Пожалуйста!
Как ни странно, Даня замирает и послушно зажмуривается. А я быстро распаковываю свечку, втыкаю ее в центр своего кулинарного творения и трясущимися от волнения пальцами чиркаю спичкой о найденный в одном из кухонных ящиков коробок. Получается со второй попытки: свечка, дрогнув, загорается ровным длинным пламенем, а я выключаю свет и, быстро обтерев вспотевшие ладошки о футболку, говорю:
— Можешь открывать.
Темные длинные ресницы распахиваются, и Даня смотрит на торт и свечку таким охреневшим взглядом, какого я у него в жизни не видела.
— С днем рождения, — тихо говорю я, чувствуя ужасную неловкость за свой корявый тортик. — Загадывай желание.
— Что это? — хрипло спрашивает Даня, по-прежнему глядя на мерцающее пламя свечи.
— Это торт, — мямлю я. — Понимаю, что он не сильно красиво выглядит, но он вкусный, правда. Ну если, конечно, тебе нравится сладкое. И если нет аллергии на бананы. У тебя же нет аллергии на бананы?
Даня мотает головой. Он все еще выглядит так, будто его шарахнули чем-то тяжелым по голове.
— У меня было мало времени, — продолжаю оправдываться я. — Это максимум, что я смогла, просто хотелось как-то…
— Ты сама сделала торт? — резко перебивает меня Даня.
— Ну да, — бормочу я, уже не уверенная в том, что это была хорошая идея. Он, наверное, вообще такое не ест…
И тут Даня одним шагом преодолевает расстояние между нами, обхватывает мое лицо ладонями и целует.
Непривычно нежным, слегка растерянным и таким сладким поцелуем, как будто он уже съел весь мой торт и теперь этот вкус остался на его губах.
От этого поцелуя сердце у меня сначала замирает, а потом сильно-сильно бьется, и дышать становится почти невозможно, а Даня все держит меня в своих ладонях, и его губы нежные и требовательные одновременно.
Я отрываюсь от него, задыхаясь:
— Тебе… ты… рад?
Вместо ответа Даня снова целует меня, как будто слова, которых у него и без того было немного, совсем кончились. А потом просто смотрит на меня. Молча. И у него совершенно непонятное выражение лица.
— Ты рад? — снова робко спрашиваю я.
— Не знаю, — он растерянно усмехается и трет лоб ладонью. — Слушай, я правда никогда не отмечаю этот день.
— Даже с друзьями? — я честно пытаюсь это понять, но у меня не получается. — И они не поздравляют? Не дарят тебе подарков?
— Они знают, что не надо.
— А эта Алиса тебя поздравляла сегодня, — вырывается у меня, и я тут же опускаю взгляд вниз, как будто Даня может прочесть в моих глазах, как сильно я ревную.
— Алиса упрямая, — по лицу Дани скользит мимолетная теплая усмешка. — Ей бесполезно что-то говорить. Делает всегда так, как сама решила.
«Ты еще не знаешь, какая я упрямая», — зло думаю я. Но вслух этого, конечно же, не говорю, зато спрашиваю с непонятно откуда взявшейся смелостью:
— Что случилось в этот день?
— Родители разбились на машине, — он отвечает просто и спокойно, как будто прогноз погоды на завтра сообщает. — Но я маленький был, не помню этого. Зато помню, что на столе вместо торта в этот день всегда были блины. Тетка поминала сестру. Мою мать то есть.
Кошмар.
Просто слов нет.
— Ты с тетей жил, получается?
— До двенадцати, потом уехал в спортивный интернат.
Мне очень хочется его обнять, поплакать — то ли из-за него, то ли вместо него — но я интуитивно чувствую, что нельзя.
— Знаешь, — говорю я вместо этого. — У моей бабушки была лучшая подруга, которая умерла в день ее рождения. Бабушка после этого просто не могла в тот день радоваться, но тогда она придумала одну штуку. Сдвинула его. Двадцатого апреля поминала тетю Катю, а двадцать первого пекла торт и принимала поздравления.
— Зачем? — не понимает Даня.
— Затем, что должен быть хотя бы один день в году, когда все твои близкие и друзья могут сказать, что они тебя любят, — упрямо говорю я. Потому что и правда так думаю.
Даня молчит, и непонятно, согласен он со мной или нет.
Я смотрю на электронные часы, которые горят над духовкой, и бодро сообщаю:
— Кстати, уже две минуты как завтрашний день. Как насчет того, чтобы все же попробовать?