20 глава
— Ничего не надо. Я все решу. Черт, Юль, я бы очень хотел сейчас тебе помочь и быть с тобой рядом во время всего этого, но… Прости.
Я пожимаю плечами, потому что… Ну что тут скажешь? Это его работа.
— Я же говорил, — Влад горько усмехается, — что хоккеисты — так себе выбор. Нас никогда нет рядом, когда мы нужны.
— Похороны будут послезавтра, — тихо говорю я. — На третий день, как обычно. Утром, наверное. Игры в этот день у вас не будет, только тренировка, и если…
— Я очень постараюсь быть, — твердо говорит Даня. — Сделаю все возможное.
Мне тяжело, больно и пусто, но в этот момент я еще более отчетливо понимаю, что люблю его. Люблю, люблю, люблю.
Но это потом… об этом я буду думать потом.
***
Мне кажется, что я смогу заплакать хотя бы во время похорон, но нет. Не выходит. Я все делаю без слез: прощаюсь с телом, забираю личные вещи, плачу деньги конторе, которую мне посоветовали в пансионате, выбираю гроб и цветы для венка…
Вот и сейчас — ни слезинки. Только жуткая, выкручивающая все внутренности тоска, когда земля сыплется на крышку гроба.
Даня все это время стоит рядом, держит меня за руку, а потом, когда наступает время ехать на поминки, извиняюще шепчет на ухо:
— Мне пора.
Я киваю.
Вчера они опять проиграли, Даня все же недостаточно восстановился, а без Горецкого его тройка работает пока не так слаженно, поэтому их звено сейчас ждет персональная тренировка. А потом они едут сразу в аэропорт — на самолет до Владивостока. К счастью, Даня обо всем договорился, и мне туда с ним лететь не надо.
Я целую его в губы и тихо говорю:
— Это тебе на удачу. К завтрашнему матчу.
— Ну все, теперь точно выиграем, — едва заметно ухмыляется он.
— Ты главное, вернись целым, без травм, — прошу я. — Плевать мне на ваши победы.
— Постараюсь.
Я смотрю, как он шагает к машине, как садится за руль, как выезжает с парковки кладбища, а потом нехотя иду к автобусу, который повезет нас в кафе, на поминки.
Нас — это меня и всех желающих проводить бабушку в последний путь. Их немного: две медсестры, одна сиделка из пансионата, трое соседей и несколько бабушкиных подруг, которые без конца причитают над тем, что бедная девочка осталась одна-одинешенька. Я не говорю им, что по факту осталась одна еще пару лет назад, когда с бабушкой это все случилось. Просто молча сижу в этом кафе, ковыряю еду и ужасно хочу, чтобы все это поскорее закончилось.
Слава богу, остальные тоже не хотят долго задерживаться: съедают обед, выпивают пару рюмок водки, не чокаясь, и идут разбирать куртки у гардероба, параллельно прощаясь со мной.
А я вдруг думаю о том, что почему-то на похороны не пришла сиделка Марина. Хотя, казалось, к бабушке она относилась нежнее и заботливее всех остальных. Я даже думала ей что-то подарить на память из бабушкиных украшений. Все равно я это золото носить не буду, а она, может, стала бы…
Я вызываю такси, чтобы ехать домой, но на полдороге передумываю и называю адрес ледовой арены. Хочу попросить в бухгалтерии аванс, купить продуктов и приготовить Дане шикарный ужин, когда он приедет. Во-первых, это отвлечёт меня от ненужных тяжелых мыслей, а во-вторых, во время такого ужина можно будет сказать о том, что он для меня не просто случайная связь, и признаться наконец, что я его…
— Что вы хотели?
— Добрый день, я Гаврилина. Хотела аванс получить, — говорю я девочке из бухгалтерии, которую до этого ни разу не видела. Новенькая, наверное.
Она непонимающе хмурится.
— Но все перечисления работникам идут на карту. Вам аванс должен был прийти на счет вчера.
— Мне в прошлом месяце наличными выдавали.
— Да? — с сомнением спрашивает она. — Ну я посмотрю сейчас.
Она быстро пролистывает какие-то таблицы на экране ноутбука и наконец говорит.
— Гаврилина, вы сказали?
— Да.
— Вас нет в списке сотрудников.
— Простите, но это даже не смешно, — сухо говорю я. — Я тут работаю с августа.
— А должность какая?
— Ассистент игрока. Данилы Милохина.
Она снова ныряет в таблицы, потом смотрит на меня очень странным взглядом и говорит:
— Я не вижу такой должности. Давайте я лучше позвоню Марии Егоровне.
— Давайте, — агрессивно соглашаюсь я, а про себя думаю: «Наберут по объявлениям… даже деньги выдать не могут!»
— Мария Егоровна, — звонко говорит девушка в трубку. — Тут какая-та Гаврилина пришла, говорит, что ей наличкой надо выдать, а в списке ее нет, и я не знаю… Где? Я верхнем ящике? В конверте? Сейчас посмотрю.
Она идет к столу начальницы, выдвигает верхний ящик стола и действительно достает конверт. Пустой.
— Мария Егоровна, но тут нет ничего. Что? Милохин должен принести? Ага, ну поняла, ладно, так и скажу. Спасибо.
Она кладет трубку и с укором говорит:
— Могли бы сразу сказать, что официально не устроены! Заходите завтра. Ну или можете сразу к Милохину обратиться, если он вам платит. Мы тут вообще-то не нанимались чужие деньги туда-сюда передавать.
У меня так сильно стучит кровь в висках, что я ее едва слышу. Но все же слышу.
О Господи.
Господи…
Меня не держат ноги, я пошатываюсь как пьяная и без единого слова выхожу из бухгалтерии.
Как я сразу не догадалась? Все же лежало на поверхности: отсутствие нормальных обязанностей, нереальная по меркам рынка зарплата, внезапно возникшая на ровном месте должность, которая нужна была только для того, чтобы я никуда не делась.
Я ощущаю себя разбитой на много-много маленьких кусочков, которые никогда в жизни не соберутся снова в прежнюю Юлю. Это так унизительно. Вот это все…
Нет у меня работы. И никогда не было.
Все мои честно заработанные деньги, которыми я так гордилась, на самом деле были просто деньгами Дани. Как он, наверное, смеялся, когда я упрямилась и не брала его карточку, пытаясь заплатить сама.
Не было никакого «сама». Это все деньги Милохина. Которыми он оплатил мое присутствие рядом с ним. Купил. Как проститутку. Оксана из салона красоты как-то мне рассказывала, что в Тайланде можно купить себе девушку на весь отпуск, и она будет не просто спать с тобой, но и слушать тебя, заботиться и гулять с тобой под ручку.
Вот так и Милохин. Купил меня. На сезон.
В его защиту можно сказать, что он был заботливым покупателем: цветы дарил, оргазмы доставлял, к друзьям вот свозил… Наверное, в завершение наших товарно-денежных отношений даже премию бы выдал. За ответственное отношение к работе.
Как он, интересно, уговорил менеджера на эту авантюру? И остальных? Хотя… Пока Милохин приносит им победы, они для него и не такое сделают.
И ведь все знали. Все. Дмитрий Петрович, ребята из команды, тренер, массажисты, отдел кадров…
Поэтому и нельзя было мне никого трогать. Потому что я, оказывается, была собственностью Милохина, сама того не зная. А собственность не имеет права делать массаж другому мужику, который за это не платил!
Я возвращаюсь в бухгалтерию и кладу перед девушкой карточку из черного пластика с золотым тиснением.
— Будьте добры, передайте это Милохину.
— А сами что? — ворчит она. — Не можете что ли?
— Не могу, — честно отвечаю я и выхожу, аккуратно притворив за собой дверь.
Свой пропуск я выбрасываю в мусорку около арены. И домой еду на метро. Потому что на такси себе я не заработала.
***
Где-то под утро мне пишет Даня.
«прилетели. как ты?»
Я малодушно отвечаю:
«Все в порядке, успехов на игре»
Все очень не в порядке, но я не могу об этом сказать сейчас. Уж точно не перед матчем, который так важен для Дани. Им нельзя сегодня проиграть, если они хотят претендовать на что-то в этом сезоне.
А они хотят.
Даня хочет.
Так что… Пусть сыграет, а потом я все скажу. Или он сам все поймет.
Смешно, правда? Я все еще переживаю за него. Хотя и не должна, потому что он мне сделал так больно, что внутри меня теперь одна сплошная рана. Я ненавижу его и ненавижу себя. За то, что такая глупая. За то, что меня так легко оказалось купить. За то, что видела любовь там, где был голый расчет.
Я не сплю всю ночь. Не могу. Но, наверное, надо хотя бы попытаться уснуть. Я пытаюсь. Но под утро признаю свое полное поражение. Кажется, в аптечке было снотворное, которое выписывали бабушке. Интересно, у него не истек срок годности?
В тот момент, когда я копаюсь в аптечке, в дверь звонят. Сильно, настойчиво, агрессивно, а потом сразу стучат кулаком.
— Кто? — испуганно спрашиваю я, потому что наш глазок такой старый и там такое мутное стекло, что ничего толком не разглядеть, кроме силуэтов людей на лестничной площадке.
— Полиция.
Вроде к глазку даже подпихивают удостоверение, но видно плохо, так что я по сути верю на слово. И открываю.
Там и правда двое полицейских, а еще какая-то женщина с нервным лицом и огромный хмурый мужик. Увидев меня, женщина облегченно вздыхает:
— Ну слава богу, я уж думала, придется дверь вырезать! Мы к вам столько раз приходили, а вас дома ни разу не было. И телефон у вас выключен все время.
— Неправда, включен, — автоматически возражаю я.
— Я ж говорил, эта манда старая нам неверный номер дала, — грубо говорит ей мужик.
— Гражданин, давайте не выражаться, —
одергивает его один из полицейских. — Мы вам больше не нужны, я так понимаю? Сами разберетесь?
— Подождите, да что тут происходит? — не выдерживаю я. — Что вам от меня нужно?
— Чтобы ты хату поскорее освободила, — хрипло говорит мужик. — И ключи давай.
— Вы с ума сошли? — я с ужасом смотрю на полицейских, но те уже поворачиваются к нам спинами и спокойно спускаются по лестнице, о чем-то друг с другом переговариваясь.
— Мы купили эту квартиру, — деловито поясняет женщина. — Вот договор купли-продажи, можете посмотреть. Две недели назад сделка была.
— Но этого быть не может. Это квартира моей бабушки! Она не могла вам ее продать! Она в больнице лежала, а позавчера…
— Ниче не знаю, сделка прошла по доверенности, все чисто, — хрипит мужчина, толкает меня плечом и по-хозяйски проходит в квартиру. Идет в зал, в спальню, потом на кухню… И все это не снимая обуви.
— По какой доверенности? — кричу я. — Я в полицию сейчас позвоню! Я…
— Не ори, — жестко бросает мне мужик. — Какая нахуй полиция? Все по закону, мы сами с мусорами пришли, видела же?
— Доверенность от вашей бабушки на ее подругу, — журчит мне в ухо женщина, которая как будто все еще пытается решить наш вопрос миром. — Марина Викторовна, кажется… Не помню уже. Милая такая женщина. Нам она сказала, что квартиру нельзя посмотреть и что там прописана внучка собственницы, которая против продажи. Вы то есть. Поэтому и цена такая низкая. Очень низкая! Ну мы и взяли, район-то отличный! И деньги как раз у Вити появились…
— Рот закрой, — ледяным тоном советует ей мужик. — Распизделась тут.
А потом поворачивается ко мне:
— А ты вещи собирай и вали. Мебель, если нужна, можешь вывезти — срок тебе сегодня до вечера. Потом позову своих пацанов и вынесем все на помойку.
Я стою как оглушенная посреди своей квартиры. Стоп. Не своей. Бабушкиной. А я бы унаследовала ее только сейчас. После смерти бабушки, потому что других родственников у нее не было. А сейчас она продана. По доверенности.
Откуда вообще взялась эта доверенность? Бабушка уже давно была в недееспособном состоянии!
Вот только…
Вот только у меня нет никаких документов, подтверждающих это.
В голове вдруг всплывает елейный голос сиделки Марины: «А вы, Юлечка, не оформляли через суд бабушкину недееспособность? Нет? Ну правильно, правильно, там столько заморочек! Зачем пожилого больного человека этим всем мучить?»
Марина. Сиделка. Все время с бабушкой. Листы эти в тумбочке, где бабушкиным почерком было что-то написано.
Паспорт… Паспорт был у директора в кабинете, в сейфе. Мне отдали вместе с личными вещами. Чисто теоретически сиделка могла…
Я не обращаю внимания на своих незваных гостей, которые уже спорят насчет того, какого цвета в зале будут обои, и набираю номер директора пансионата. А через минуту узнаю, что Марина уволилась две недели назад. Поэтому я и не видела ее. Поэтому она и не пришла на похороны. Поэтому и…
Я кладу трубку не прощаясь и начинаю истерически смеяться. Боже, как смешно! Как смешно! Я в один момент оказалась без работы, без бабушки, без Дани и без дома. У меня нет ничего. Я бомж.
— Вам плохо? Может, вам вещи помочь собрать? — спрашивает женщина обеспокоенно, а потом совсем другим тоном интересуется: — А ключей у вас один комплект или второй тоже есть?
Я начинаю смеяться еще сильнее и смеюсь до тех пор, пока на меня не рявкает этот мужик, угрожая вызвать скорую, которая отвезет меня в психушку. После этого я быстро и молча собираю вещи. Один рюкзак и один чемодан. Четыре огромных коробки с фотографиями, моими школьными грамотами, бабушкиными украшениями, нашим фарфоровым сервизом и прочими вещами. Не настолько необходимыми, чтобы взять их с собой, но достаточно важными, чтобы не желать им оказаться на помойке. Коробки я отношу соседке тете Тане, которая была на похоронах и дружила с бабушкой. Она немного кривит лицо, но все же соглашается передержать мои вещи у себя в кладовке.
А я…
Я беру рюкзак, чемодан и еду на вокзал.
Я знаю, что надо идти в полицию, писать заявление, рассказывать о мошенничестве и, наверное, судиться за квартиру.
Но нет сил. Никаких сил.
Я знаю, что Даня может продолжать давать мне деньги за то, что я с ним сплю. Он ведь хорошо ко мне относился. И если я ему сейчас позвоню и скажу, что мне негде жить, то он возьмет меня к себе. Как бездомного, но милого котенка.
Но я не хочу. Мне мерзко от того, кем я все это время была для него.
Я не ответила на два его последних сообщения и сбросила звонок.
Матч кончился. Они выиграли.
А я… Я проиграла. По всем фронтам.
Жалкая неудачница, которая даже бабушкино наследство не смогла защитить.
Последняя глава на сегодня)