VIII /// жажда
Мрак жадно проглотил меня, как только я на ватных ногах вышел из квартиры. Мучили скорее сомнения, а не едва зажившие побои. Говорят, время лечит, но последняя неделя дома, наполненная самоистязаниями, тянулась вязкой патокой. Я продвигался по лестничной клетке наощупь, вдыхая запах подвальной сырости и мочи. Становилось холоднее с каждым шагом, и я понял, что оделся не по погоде, но курить хотелось сильно, поэтому отступать уже не время. Карман грело письмо с очередными откровениями для Давида. Должен отнести, обязан.
- Какая же ты сука неблагодарная! - послышалось где-то за стеной этажом ниже.
Меня передернуло. Кто-то выяснял отношения. Вроде бы не неожиданность, стены у нас тонкие, не такое услышишь. Но каждый раз по-новому пакостно.
Я стал шарить рукой по кафельной стенке в поисках выключателя. Кому вообще показалось хорошей идеей свет отрубить?
- Зря только бабло на тебя трачу, уебок малолетний! Никакой благодарности... я тебя в детдом сдам. Слышишь? Слышишь меня?!
Что-то щелкнуло, и я оказался на спасительном островке света.
- Весь в отца!
От этой фразы кровь застыла в моих жилах от отвращения. Уже с неуверенностью я продолжил свой путь вновь. Крики усиливались. В какой-то момент я понял, что слышу второй голос.
- Идиотка! Я тебя... я тебя ненавижу.
Страшным было осознание того, что голос мне знаком. И принадлежал он Давиду. Только мысль эта беглая пронзила мое сознание, как я опрометью побежал по ступенькам, а потом - к его двери. Две белые единицы в темноте отпечатались в моем сознании, когда он вскрикнул:
- Не трогай!..
Ручка стремительно повернулась. На порог вывалился Колесников, следом - его мамаша.
- Ты че учудил, пиздюк ебаный?! Надоело мне твое хамское отношение! - резанул по ушам ее визг. - Тебя дома обижают? Я с тобой нормально разговариваю, ты че тут устроил истерику-то?!
Что мною двигало в тот момент даже сам я не знаю. Я схватил его руку. Холодную и влажную. Потянул. Тело, податливое, как масло, качнулось в мою сторону, в полумрак. Пустые глаза его вдруг загорелись с новой силой от страха. Он вспыхнул от одного моего касания, как порох взрывается от лепестков пламени, каждая мышца его тела напряглась в в томительном ожидании чего-то, и право, мне бы и в голову не пришло сорваться с места, если бы Давид не сжал мою ладонь покрепче. Едва заметный жест, в котором я прочитал команду вперед, необъятное доверие ко мне, может доверие временное, лишь в эту секунду, - и я побежал. Кругом были зыбкие тени; я только и слышал, что грохот наших шагов, и в этой неизвестности я был первопроходцем, прокладывающим путь лишь для Давида.
Не помню сколько, но мы бежали. Бежали из подъезда, а потом - вдоль мертвой автотрассы, бежали сквозь шум опавшей листвы и мимо понурых пятиэтажек; горло душила тоска и вместе с этим сердце наполнило чувство облегчения. Преследовал ли кто нас? Этого я так и не узнал. Единственный, на кого я смотрел, был Давид. На его лице в предзакатном сиянии солнца переливались подобно хрусталю слезы вины. Но он сжимал мою руку так крепко, что я понял: он не хотел возвращаться.
Остановились мы, не ранее чем мне зажгло горло от ледяного воздуха. Заныли конечности истощенного тела, когда я опустился на асфальт и прислонился щекой к каменной кладке дома.
Все-таки надо было перестать курить. Я жадно глотал воздух, но его как будто не хватало.
- Ты что там делал? - первое, что спросил у меня Давид после того, как перевел дыхание.
Это вместо «спасибо»?
- Курить шел, - ответил я на последнем издыхании.
Я поднял на него свой помутненный взгляд. Его исцарапанные грязные ступни кровоточили; на худощавых плечах висела потрепанная футболка, а домашние тонкие штаны были усеяны тут и там свежими алыми пятнами; выражение лица его было почему-то спокойным.
- У тебя кровь, - выронил я невпопад.
- Для курильщица ты шустрый, - проигнорировал меня Колесников.
- Давай я дам тебе обувь.
- Не надо.
- У тебя в мясо ноги, что ты несешь?
Не дав ему вставить слово, я схватил его за запястье. Он стал глядеть на меня снизу вверх, но теперь я заметил тень испуга на его лице. И еще не до конца зажившую кровавую полосу вдоль румяной от холода щеки. Чувство вины как из ушата окатило с ног до головы и заставило меня отойти от Давида на безопасное расстояние ради его спокойствия.
- Что теперь делать? - услышал я уже тихий голос его, когда все же нагнулся развязать шнурки.
И правда, а что теперь делать? Куда идти? Остаться под осенним мокрым снегом?
Как будто прочитав мои мысли, он сказал уныло:
- На улице ночевать?
Такого я допустить не мог.
- Нет, - ответил я с задержкой - поедем к моей бабушке. Далековато, конечно, но...
Оставшись в одних носках, я бросил перед ним армейские берцы, которые отдал мне когда-то отец.
- Давай я сам затяну потуже, они тебе велики будут.
Не дожидаясь ответа, я наклонился и стал шнуровать потрепанные берцы, которые так нелепо выглядели на его тонких ногах-ходульках. Я старался лишний раз не смотреть ему в лицо снизу вверх. Было в этом действии что-то постыдное, и пальцы как назло не хотели слушаться, отчего процесс к моему сожалению затянулся.
Расправившись с ботинками, я встал и стал нащупывать мелочь в кармане, все еще не глядя на Давида.
- Спасибо, Вадим.
«Спасибо, Вадим,» - эхом отозвалось где-то уже в грудной клетке. Но я отчеканил холодно единственное слово в ответ, скрыв смущение:
- Идем.
Рыжий мальчик в ночнушке и в берцах и мрачный подросток без обуви идут по осенней улице на автобусную остановку. Картина маслом. Мокрый снег падал на голову и таял, лез за шиворот и мочил почти голые ноги. От очередного порыва ветра я заежился, а спустя мгновение ощутил на спине подбадривающее прикосновение, едва ощутимое. Сердце стало напоминать пулеметную очередь. Каждое такое касание стало возвращать меня на неделю назад. Я прибавил шагу.
По добродушному велению судьбы, когда мы, миновав все препятствия, дошли до остановки, автобус не заставил себя долго ждать. Жизнь временами бывает благосклонной. Я расплатился за двоих, избегая недоуменного взгляда водителя, и ушел в конец салона. Расположившись в самом углу на изодранном сидении, я стал наблюдать, как Давид решает, сесть ли рядом со мной. Я боялся, что он не захочет ко мне приближаться, раз за разом прокручивая в голове то, как я оттолкнул его в порыве своей слепой ярости, но еще больше я боялся того, что он мне доверится. Я возжелал этого и одновременно остерегался.
Не прошло и минуты, а он уже уселся по соседству. Либо здравый смысл проиграл, либо он хотел о чем-то со мной поговорить.
- Почему ты взял меня за руку? - заговорил он немедленно, подняв на меня свой надменный взгляд.
Второе, значит. В твоем трезвом рассудке я ни разу не сомневался, Колесников.
- Не знаю, - ответил я честно.
Он поджал губы, недовольный ответом. А когда наш транспорт затрясло на кочках, то ударился лбом о мое плечо.
И правда, а почему взял-то? Совесть проснулась в воспаленном мозгу?
- У меня не было выбора...
Не согласившись, Давид покачал головой, потирая ушибленный лоб:
- Был. Ты бы мог оставить меня там. Это ведь даже не твоя проблема.
- Не мог, - сказал я как отрезал и отвернулся от него к окну.
От всех потрясений слипались глаза. Так мелодично рычал мотор, что усыплял. Но я не давал себе провалиться в забвение и считал горящие окна в маленьких людских муравейниках. Хотелось бы мне столько всего сказать, но каждое слово казалось неуместным. Я только прислушивался к размеренному рокоту колес и ждал. Чего-то ждал... Его слов, наверное. Но он тоже молчал. Не знаю, смотрел ли он на меня, но дышал очень громко.
Мы доехали до нужной остановки, лишь когда сумрак уже задушил солнце. Промозглая темнота так и норовила сожрать остатки моего рассудка. Дошли мы до потрепанного временем подъезда, где живет моя бабушка по маминой линии, быстрее, чем ожидалось. И все это - в странном молчании. Таком неуютном, как будто враждебном. Давид уже не держал мою руку. И это почему-то казалось неправильным.
Бабушку я не видел уже несколько месяцев. Нас связывают лишь звонки по телефону, и каждый раз она говорит, что любит своего непутевого внука и вспоминает свою погибшую дочь. Не может свыкнуться с тем, что ее уже нет.
Как и я.
В темноте я дрожащей от озноба рукой набрал нужный номер квартиры.
- Кто? - услышал я знакомый старческий голос.
- Вадим. Открывай.
Мгновенно открылась железная дверь. Мы пулей влетели внутрь. Трель домофона звучала для меня торжественными фанфарами...
- Чего случилось у тебя? - говорила бабушка, стоя на пороге в пролете от меня. - Иди скорее, Вадик. Замерз поди, ну!
Я подошел к ней, Давид - безмолвной тенью за моей спиной. Ее тонкие сухие губы улыбались, глаза ее, мутно-голубые, тоже улыбались. Улыбка не покинула морщинистое лицо, даже когда взгляд ее коснулся рыжего оборванца.
- Скучала я по тебе, - сказала она, впуская нас в квартиру, - совсем свою бабку забыл...
Тонкие жилистые руки притянули меня в слабые объятья. Я обвил бабушку руками в ответ. Обшарпанные стены с цветочными обоями в желто-зеленом свете битой люстры выглядели почему-то такими приветливыми, и витающий по квартире запах старинной - не старой, а именно старинной - деревянной мебели в ноздри нежно впивался своей пряной мягкостью. Не смыкая глаз, я прижался к бабушке и стал глядеть через плечо на Давида. На лице его остался отпечаток тяжелых дум, и мраморная ладонь прошлась со лба к сжатым губам, как бы в попытке стереть угрюмое выражение. Я стал ловить себя на мысли, что мне почему-то в тягость смотреть на него, и отвернулся.
Глаза защипало предательски. Хоть горло и стянуло словно колючей проволокой, я сделал глубокий вдох и отстранился, чтобы посмотреть бабушке в ее васильковые глаза и объяснить:
- Бабуль, это... Давид Колесников. Ты же не против...
- Ну что ж мы на пороге стоим-то? - перебила меня она, - давайте хоть на кухню. Все расскажете.
Бабуля ухромала на кухню, а я нагнулся к ногам Давида, чтобы помочь расшнурновать массивные берцы. Он вдруг осадил меня:
- Не надо... Я сам.
Я молча рванул в сторонку, словно ошпаренный его недовольным тоном, не в силах вытащить из себя единого слова. Не хочет, чтобы я его касался? Но почему? Что я вообще сделал не так? Мысли, одна другой хуже и невнятнее, проносились в моей голове молниеносно, пока он не ушел вслед за бабушкой, оставляя меня в одиночестве. Я проследил за его уплывающим неровным силуэтом. Он сжимал руки в кулаки, прихрамывал от боли в ногах, но шел все еще с присущей ему гордостью. Не удостоил меня даже взглядом, единым теплым словом, я уже не заикаюсь о благодарности. Как будто то, что я приютил его, ничего не значит. Я ничего не значу.
Из-за стены стал доноситься их приглушенный разговор. Неудобно будет, если не заявлюсь, поэтому решил присоединиться к беседе. Хотя бы еще раз надо напомнить о своем существовании присутствием в комнате.
- Ну это ни в какие ворота не лезет, а! - услышал я возмущения бабушки, когда пришел на кухню. - Надо в службу опеки звонить. В полицию...
- Ну какая служба опеки, ба? - вставил я свое слово. На меня уставились две пары глаз. - Ты время видела?
Она покачала головой, но переключилась на Колесникова:
- Как тебя зовут еще раз, сынок?
- Давид. Колесников.
- Давид, ты иди, искупайся, ванная - крайняя дверь справа. Постелим мы тебе... поспишь с Вадиком в его комнате, у него там диван удобный, разложим. Ты только не переживай, хорошо все будет.
- Спасибо...
- Кушать, наверное, хочешь. Я тут наготовила, любишь борщик?
Я с неловкостью переминался с ноги на ногу, наблюдая за этой сценой. Мешать идиллии их не хотелось. Бабуля с такой неподдельной теплотой глядела на Давида, что я стал по-новому осознавать, какой она добрейшей души человек, и вместе с этим грудину зажгло от стыда: я пришел к ней, только когда мне что-то стало нужно. Я толком и не поддержал ее, когда мама погибла. Закрылся в себе, обрывая все видимые и невидимые связи, возвел свою боль в абсолют. А она принимает меня - и не только меня - с распростертыми объятиями, не может обижаться на свое неблагодарное, но такое любимое чадо...
Когда он ушел мыться, бабушка остановила меня на пороге, взяв за запястье ласково:
- Бедный мальчик, - по дряблым щекам ее пошли мокрые полосы, - глаза у него Танькины...
Я вздрогнул, когда услышал мамино имя, потерял дар речи от почему-то необъяснимо острой боли. Она это заметила:
- Ты иди, внучок, отдохни, - меня сию минуту прижали к груди, - я спать пойду... устала. Постели ему... жалко его, такой хороший, маленький. Не заслужил.
Я ушел в некогда свою комнату. Включил свет и стал рассматривать покинутые всеми стены. Сначала здесь спала моя мама, потом я, а теперь здесь покоятся только брошенные, никому не нужные воспоминания в виде старых вещей, укрытых пылью, как в саван. Первым делом я открыл окно нараспашку и стал шарить в кармане в поисках сигаретки. Наконец закурил, облокотившись на подоконник. Краска под локтями стала трескаться. Я прислушивался к шуму воды за стеной и смотрел на погребенное под черными облаками небо.
Может, больше не возвращаться домой? Мне от отца влетит похлеще, чем за все прошлые проступки вместе взятые. Хоть в этой одинокой ветхой квартирке я и чувствую каждой клеткой своего тела витающую атмосферу скорби и смерти, я не хочу возвращаться обратно туда, где меня никто не ждет. Кажется, что я противен всем до дрожи.
Скоро между пальцев остался лишь жалкий окурок. Я позволил ему ухватиться за ветер и умчаться прочь.
Я полез в карманы. Шарился, но не мог понять, что не так. А потом голову пронзила мысль, ужасная своим неестественным спокойствием: письма не было.
Нет, отставить панику... Как-то выронил, ну что с того? Новое напишу.
А вдруг Давид видел? Да как он увидит вообще? Я же его во время нашей пробежки потерял... наверное.
В попытке отвлечься я стал раскладывать блеклый диван и готовить скромное ложе для Колесникова. А для себя положил подушку на кресло напротив.
Дверь скрипнула скромно. На пороге возник Давид, мокрый и лохматый, как бродячая кошка, попавшая под ливень. На нем висела моя старая одежда, оставленная когда-то у бабушки. Почему-то увидеть на нем свои обноски было более смущающе, чем я себе представлял. Мы по привычке встретились взглядами. Растрепанный и с темными кругами под глазами, но все еще выглядит лучше, чем я. Он прошел мимо, щелкнув выключателем; я не сводил с него глаз и ждал хоть единого слова.
- Все-таки курил? - спросил он и рухнул на импровизированную кровать. - Теперь не вдохнуть.
Я последовал его примеру и сел поодаль на кресло.
- Курил, потому что когда-то обещал себе не приближаться к тебе ни на дюйм, а теперь ты ночуешь у меня дома.
Он без злобы усмехнулся. Тусклый фонарь за окном из последних сил освещал его лицо и рисовал ореол вокруг рыжей макушки. Как и я, он бесстыдно смотрел мне прямо в глаза. Мы разбежались по разным углам, но почему-то я чувствовал такую необъяснимую близость, граничащую со стыдом, что хотелось прикрыться. Душу от него не скроешь, это раздражало больше всего остального - моя тихая покорность и готовность плясать под его дудку.
- Я тебе очень благодарен, - сказал он вдруг и подарил мне ласковую улыбку. - Спасибо тебе и твоей бабушке за то, что приняли меня.
- Не за что, - пожал плечами я и сделал самую равнодушную физиономию, на которую был способен.
Бил какой-то легкий мандраж, как будто я общаюсь с девочкой, которая нравится. Только эта девочка такая непонятная и капризная... и вообще тринадцатилетний мальчик. Я прикрыл глаза буквально на секунду, а когда открыл, Давид уже стоял около меня. Ей богу, наваждение... Но не успел я даже отреагировать на произошедшее, как он прижался к моей груди и обвил руками - по-дурацки быстро, с искренней детской стеснительностью. Его собственный цветочный аромат кожи слился с терпким запахом мятного шампуня и за секунду заполнил мои легкие своей свежестью - с губ моих сорвался непрошенный вздох; мокрые алые локоны защекотали шею. В нем пылает его непоседливая юность, такая хрупкая, тотчас же могущественная, и я уже не пытаюсь отрицать, что попался в ее лапы, даже не смел ей противиться. Он отстранился от меня быстро, оставляя опять мучиться мыслями в одиноком холоде собственного тела.
Даже если бы задержался со мной немного дольше, все равно бы я не ответил на его порыв светлой благодарности, хотя отторгать точно не стал бы. В этом есть что-то неправильное... Или я просто надумываю то, чего нет.
- Спокойной ночи, - пробурчал он, отпрыгивая от меня подальше на диван, и спрятал лицо за одеялом. - Ты хороший... несмотря на все, что произошло.