В твоих письмах

Провал.

Медовые лучи солнца петляли вдоль худых маминых рук, ласково сжимающих руль. Мотор машины мурлыкал в такт любимой музыке. По обе стороны за стеклом раскинулись высокие волны зелени, колышимые горячим ветром. Вдыхая вязкую вонь мятного ароматизатора, я потянулся к магнитоле, чтобы прибавить «Arctic Monkeys», и краем глаза посмотрел на маму. Глаза ее, светло-карие, сияли, как два маленьких фонарика; на лице была улыбка, отчего явнее становились маленькие ямочки на румяных щеках с веселыми веснушками. Вдоль лица, поцелованного солнцем, вились волосы цвета пшена, наспех собранные в небрежный пучок. Каждый раз, глядя на нее, я ловил себя на мысли, что мы совершенно не похожи. Теплая, как июль и нежная, как легкий морской бриз ранним утром. А я...

От летней жары меня разморило, и я с приятной усталостью вжался обратно в теплое сидение. Я тер измазанные зеленью коленки и улыбался, думая о том, что в скором времени мы будем дома. Там нас встретит папа вместе с Арчи, и мама покажет, какие большие подсолнухи мы нашли. Потом мы поедим свежих семечек и посмотрим фильм. Все вместе, как в старые добрые. Не жизнь, а благодать.

Счастье.

- Люблю тебя, мам.

Мои слова утонули в визге сирены.

Лицо ее исказилось в приступе паники. Она вывернула руль.

Свист резины. Столкновение.

Чем-то полоснуло вдоль лба. Беспощадная агония разлилась по всему телу, сжигая внутренности. Легкие заполнил терпкий запах железа и горелого мяса. Я с трудом повернул голову и посмотрел на остатки. Остатки мамы. Тело обезглавлено. Сама голова была размозжена острой железной балкой, и внутренности черепной коробки вываливались на асфальт со смачным хлюпаньем. На секунду мне почудилось, что она усмехнулась. И это было последним, что я увидел, когда сознание от меня тогда ускользнуло окончательно.

Я беспомощен. Разбит. Потерян. Что наяву, что в очередном сдвиге по фазе - все одно.

Если я остался жив, значит, для чего-то все еще нужен. Так я себя утешал. Но я-то знаю, что это все пиздеж. Какой-нибудь бог смерти, если он есть, просто оттягивает момент моей кончины, чтобы поразвлечься с моим безвольным телом еще чуть-чуть. Чтобы я не забывал о собственной людской ничтожности, он оставил мне уродливую отметину поперек лба. Позорище.

- Вадим! Вадим...

Кто-то звал меня. Этот «кто-то» был настойчив. Голос вбивался в мозг с болезненным грохотом.

Вадим. Вадим. Вадим.

От этих возгласов, подобных ритмичному постукиванию молотком по черепной коробке, туман болезненного забвения стал рассеиваться.

- Он умер походу, - донеслось до меня умозаключение Нестора.

- Да ты гонишь, - усмехнулся Басманов.

- Тихо вы. Он очнулся.

А я не хотел... дальше жить. Что ждет меня, когда очнусь? Лишь боль, боль, боль. Ежесекундное разочарование.

- Пожалуйста, Вадим, - послышался иной шепот. - Просыпайся...

Нет. Подождите. Разве это не...

- Давид? - вырвался из меня хрип.

Именно вырвался. Сам по себе. Я не узнал собственный голос. Он был похож на сдавленный рык раненого зверя. Я вскочил будто ошпаренный. Мало того, что живот закололо, мы звонко столкнулись лбами со склонившимся надо мной Давидом; прошипев точно гадюка, я обратно рухнул в перину чужой кровати.

- Ой! Живой, - шмыгнул носом Нестор рядом. - Отпинали, а он щас встанет и поскачет.

Я не понимал, как моя волчья стая и зайчик-садовод могут находиться в одном помещении более минуты при этом не сцапавшись. И «в помещении» - это где?

- Мы где?

- Разуй глаза, мы у меня на хате, - ответил Нестор с гордостью в голосе. - Совсем память отшибло? Своими собственными руками притащил тебя.

- Ага, но не только ты, - вставил свои пять копеек Сеня.

- Что здесь делает... Колесников? - задал еще один вопрос я, и голос предательски вздрогнул.

- Черт его знает. Он помог. Нашел тебя и позвал нас, - ответил уже Костя в другое ухо. - Я решил, что лучше его впустить. Хуже ж не станет. На сегодня прощен...

Превозмогая себя, я привстал уже медленнее, чтобы осмотреть присутствующих. Костя смотрел с опаской, Нестор - с насмешкой. Басманов же скучал и искал что-то за запотевшим окном. А Давид... изучал меня своими зоркими горящими глазищами, отчего захотелось прикрыться - настолько был проникновенным один лишь его взгляд, полный непонятного мне разочарования и даже волнения. Он был весь взъерошенный, мокрый из-за гнусной погодки, но лицо его выражало такую крайнюю степень уверенности в себе, что я был убежден: собственный нелепый вид его не заботил. Заметив, что я пялюсь на него дольше приличного, Давид порезал меня без ножа:

- Крепко же тебе по голове вмазали.

Смирнов вдруг махнул рукой, подзывая друзей:

- Ребят, - заговорщически проговорил он и украдкой подмигнул мне, - мне кажется, голубкам есть, что обсудить. Свои гейские делишки.

Я был готов провалиться сквозь землю от стыда, но стерпел похабную шутку. В грудной клетке все сжалось, и я, униженный, молча насупился. Давид выглядел так, как будто он выше всего этого, мирского. Говорят, вот, женщины любят косточки перемывать. Пиздеж это все. Нестор переплюнет даже самую заядлую сплетницу. От этой черты в его характере меня тошнило. Его не переспоришь - он энергетический вампир.

- Че сразу «голубкам»? - попытался помочь моей репутации Костя, который был по крайней мере поадекватнее Нестора. - Вадика не обзывай педиком, а то заставит за базар отвечать, когда оклемается.

Сеня же, просто гоготнув от искрометного юмора анимешника, как радостная лошадь на лугу, вышел из тесной спальни. Остальные - за ним.

Легкая кисть накрыла мою голову, когда комната опустела. Давид смотрел на меня и ждал чего-то, и ни одна эмоция больше не проскальзывала на его жестком лице. Я замер от изумления. Даже, кажется, затаил дыхание. Вот вам, пожалуйста. Он толком ничего не делает, но играет мною и играет, как хочет. Рыжий колдун, которого обошла стороной святая инквизиция.

И конечно же я ему все выложу. Все до последнего словечка. Я затараторил быстрее, чем успел обдумать свои слова:

- Это все Исайченко! Она на своем лице хуй пойми что нарисовала, брату сказала, что я ее побил, - я перевел дыхание, - и все потому что я, видите ли, стал с тобой... я с тобой...

Я запнулся, потому что не смог найти подходящего слова. «Пытался подружиться, потому что узнал, что мой новый знакомый по переписке, оказывается, ты. Вот как смешно вышло, Давид, я травил тебя столько времени, а потом по иронии судьбы стал неизвестным другом. Ха-ха! Как-то так», - зазлорадствовал я в мыслях над самим собой.

Но вслух сказал:

- Контактировал! Она вообще неровно ко мне дышит в самом плохом смы...

Колесников остановил мой бессвязный поток мыслей одним сдержанным взмахом руки. Губы мои сжались в тонкую полосу. Я почувствовал себя идиотом. Вдруг не поверил? Обиделся? Сейчас встанет и уйдет... не будет слушать, не будет... что тогда? Вопреки всем ожиданиям он расплылся в улыбке. Услышав едкий смешок, я растерялся еще больше. От него шло болезненным спокойствием, сжиравшим остатки рассудка, и тонким ароматом мокрых цветов.

- Вчера вечером, когда я вернулся с дополнительных по биологии, - заговорил Давид, перебив мои мысли своим тихим, вкрадчивым тоном, - ко мне пришла Саша.

- Сашенька! - воскликнула мать, завидев на пороге мою личную спасательницу. - Ты чего так поздно? Ну заходи, щас чайник погреем. Плюшек хочешь? Только сегодня купила.

Она закивала, но тем временем искала что-то взглядом. Когда наткнулась на меня - расслабилась мгновенно и стала поглаживать свою растрепанную светлую косичку. Я вышел из тьмы в оранжевый круг света.

- Привет... Давид, - сказала она, как бы... смакуя мое имя на языке.

Я выдавил из себя убедительную улыбку. Покосился на настенные часы - доходит восемь. Преследовала меня до дома, еще и в такой поздний час.

В квартире сгущалась зыбкая тьма. Как будто живу в норе. Осенью вечереет быстро.

- О! Невестка пришла! - послышался с кухни голос отца.

Раскатистый грохот смешков прошелся вдоль потертых блеклых цветов на обоях. Я не улыбался, не смеялся, смотрел молча на желтое в свете лампы лицо Саши, на бледные губы, растянутые в неестественной улыбке, напоминающей звериный оскал, и терзал себя догадками, что она будет говорить на этот раз. Мать не замечала ее странного лица. Складывалось ощущение, что лишь я способен разглядеть в нетронутой красоте что-то пошлое... Может, я вижу ее настоящую личину? Верить в это не хотелось.

Она схватила меня за руку. Я улыбнулся. Саша смутилась - видимо, улыбка вышла кривоватой - но сказала звонким голоском:

- Давайте поболтаем за столом лучше!

Когда мы расселись на кухне, родители смотрели на меня с одобрением... гордостью. Это ведь Саша Исайченко - умница и главная красавица. Они каждый раз удивлялись: чем я мог заслужить благосклонность такой дамы?

«Как с учебой, Сашенька? Как дела? Как здоровье?» - доносилось то и дело с разных углов стола. Она отвечала холодной учтивостью: «Все хорошо, спасибо». А я старался не смотреть на нее, на ее локоны, спадающие на влажную от белоснежного тумана школьную форму, надменную улыбку и странным образом перекрещенные тонкие пальцы. Я надеялся, что ее жуткий облик - наваждение и не более.

- Кстати, Давид, - прошелестел ее тонкий голос, когда гостья повернулась ко мне вполоборота, - ты кое-что забыл после дополнительных.

Исайченко встала и приблизилась ко мне. Прокралась, прямо как хищник к своей жертве.

В полусумраке я разглядел свою тетрадку по биологии. Всплыла ужасающая меня мысль: я не оставлял свою тетрадь. Она ее стащила. Чтобы заявиться в мой дом. Чтобы сказать:

- Я никому, - впился в уши пронзительный шепот, - не дам тебя... в обиду.

От безумного откровения Давида ладони мои сжались в каменные кулаки. Оно стало последней каплей в кипящем котле моего отчания. Я готов был задохнуться от переполняющего жара. Вот он, концентрат моей ненависти. Гнев в своем чистейшем виде. Когда взгляд окончательно покрыла алая пелена, я вдарил по стене что есть мочи. Посыпалась на кровать белоснежная крошка. На месте удара закрасовалась вмятина. Все тело отозвалось болью, такой ничтожной на фоне инфернальной злобы. Давид схватил меня за перенапряженные плечи, пытаясь предотвратить неисправимое, но я был сильнее. Сопротивляясь, я уронил светильник. Стекло разлетелось по полу.

- Че там происходит?! - заорал приближающийся к двери Нестор.

Люди стали влетать в комнату. Слышались смутно различимые крики. Я и сам уже не заметил, как из моего рта доносились то ли стоны, то ли рычания. Несправедливо. Несправедливо. Несправедливо! Я не готов терпеть какую-то девчонку-полторашку из седьмого «В», я проучу ее так, что она забудет, как ее родную мамашу зовут, она у меня, блять, дорогу к школе не найдет больше. Всем стало бы намного проще жить, если бы она перестала существовать. Как бельмо в глазу, сжить бы ее со света... Она очередная проблема в моей блядской ужасной жизни.

- Угомонись! - зарычал на меня кто-то. Меня, дрожащего, удерживали три пары рук.

Когда взор прояснился, я увидел перед собой лишь полное изумленного огорчения лицо Давида в нескольких метрах от меня. Он лежал на полу, а на лице его кровоточила свежая рана.