В твоих письмах

И вдруг вцепился в его локоть в страхе, что он уйдет, хотя Давид стоял неподвижно. Эмоции волной захлестнули меня, и я выдал на одном дыхании:

- Если бы я только мог изменить прошлое, я бы обязательно, я... Боже, я так много ошибался в этой сраной жизни. Это так странно, что я как будто начал прозревать только сейчас. Я и раньше как-то понимал, что делаю плохие вещи, но сейчас...

Я запнулся на полуслове. С новой силой брызнули холодные слезы, и пелена их стала застилать глаза. Теперь я точно рыдал. Расползлась в разноцветные пятна его фигура. Я не видел, но знал наверняка: веснушчатое лицо его украшает выражение надменного спокойствия. Лишь дрожащие руки выдавали его волнение. Я кожей ощущал вязкий медовый взгляд, и он выжигал где-то в груди дыру. Уверен, в эту секунду, глядя на мое раскаяние, он перебирал в голове все горькие воспоминания, связанные со мной. Минутное молчание стало для меня настоящей пыткой. Но в конце концов его рука потянулась к моему лицу, обожгла кожу своим жаром и с братской лаской смахнула слезы. Этот жест заставил меня расслабить перенапряженные плечи.

Глянув на меня как-то исподлобья, он сказал ровным, притворно спокойным тоном:

- Прошлое нельзя изменить, это верно. Зато будущее определяешь ты сам. Наша жизнь вообще от нас самих зависит. По большей части.

Каким быстрым движением Давид прильнул ко мне, таким же он и отстранился. Все тело заныло от жажды ощутить его успокаивающее тепло.

Чужая холодная вселенная, а он - ее огненный центр, к которому я отчего-то тянусь. Как мотылек летит к костру. Я все думал, что контролирую ситуацию, а это он... по-жестокому щадящий властитель моего отчаяния. Я все глядел, гадая, что у него в голове, но Колесников приструнил меня:

- Скоро урок. Не хочешь дополнительных проблем - иди.

Я кивнул, рассеянный. Как бы в подтверждение его слов прозвенел звонок.

Он ушел. Все внутри провалилось. Пришло невнятное опустошение, как будто из моего бренного тела высосали всю энергию.

Я вскоре вышел тоже, поплелся было в сторону своего класса, но по невнятному внутреннему порыву обернулся. И заметил за углом знакомый силуэт.

Исайченко. Она следила за мной со странной улыбкой, походящей больше на жуткую гримасу восковой фигуры. Семиклассница вздрагивала, а кожу ее покрыла нездоровая бледность - эта девочка была призраком. От первобытного ужаса я застыл на месте, а пойманная с поличным Исайченко засмеялась. Плитка на стене хрустнула под ее тонкими пальцами; девичье лицо приняло иное выражение: дрожащие губы сжались в тонкую полосу, мутно-зеленые глаза сузились, а брови сдвинулись к кривой переносице.

Круглая отличница с огромными амбициями. Ее обожают все вокруг: педсостав, одноклассники, уборщицы, завучи - да даже директрисе она нравится. И никто из них даже и не подозревает, что этой пай-девочке врачи вполне бы могли поставить диагноз психопата. Остатки рассудка затвердили: она лишь помешанная школьница. Нет, ну какая может быть угроза от семиклассницы? Страшно может быть, разве что, получить по плечу. Шестое чувство же стало кричать о том, что ее присутствие здесь - предвестник чего-то поистине страшного.

- Агаев!

- А?..

Я обернулся и обвел своим рассеянным взглядом Басманова. Не скрывая насмешливой ухмылки, он потрепал меня по плечу своей крепкой лапищей.

- Ты на химию-то собираешься? - спросил меня Сеня, довольный тем, что смог напугать меня пуще прежнего. - Ленка обозлится, если не придем, она все угрожает, что не аттестует тебя...

Нервным, быстрым движением я обернулся, чтобы проверить злосчастный угол... но Исайченко за ним уже не оказалось.

- Ну Вадим, - не унимался он.

- Да-да, - сбросив его тяжелую руку со своего плеча, проговорил я едва дыша. - Идем.

Мы проскользнули в класс. Вытерпев нападки химички, я уселся на галерке, спрятался за одноклассниками и развернул мятую бумажку, чтобы еще раз пройтись глазами по неровным строчкам. Я стал пытаться вспомнить каждое свое слово, каждый неосторожный вздох, одним словом, каждую деталь, способную выдать меня, и гадал, когда он решится разрушить мою хрупкую ложь и нагрянет по адресу в письме. Опасения эти заставляли меня ужаснуться, хотя я и продолжал убеждать себя, что этого не произойдет, что это не в его характере. Но в один прекрасный день он узнает об этом. Узнает, что это я строчил ему дружеские весточки, человек, который разрушил его жизнь в школе, оттого что сам был - и есть - глубоко несчастен.

Он, наверное, думает, что все это время я его ненавидел. Когда-то и правда это все можно было подогнать под понятие ненависти, ведь для моей матери он был бы идеальным сыном - парень с незаурядным умом и пылким характером, сокрытым за поразительным наружным спокойствием. Многие в курсе о его успехах в школьных дисциплинах, в частности в области ботаники. Эта весть не обошла и меня. Хотя мама меня любила, и любила безмерно, я ненавидел себя за то, что не оправдал ее ожиданий, пока она была жива. На место бессмысленной агрессии в скором времени пришло смирение, но мои - хотя правильнее сказать наши, ведь я делаю это не один - издевательства никуда не делись. Это стало привычкой. Как почистить зубы с утра. Что-то обыденное. Когда жизнь заставила меня хорошенько хлебнуть говна, вместо того, чтобы сопротивляться, я поддался течению. Это очень в моем характере.

Я покосился на Сеню и Нестора в стороне. Они, как и я, скрылись за спинами девочек и о чем-то ворковали. Радует, что где-то все идет стабильным образом. Удивительным мне казалось то, как эти двое могли с друг другом уживаться - отаку, косящий под Киллуа Золдика, и «криминальный элемент» нашей школы.

Взгляд скользнул на одинокого Костю поодаль. Клевал носом парту, красные глаза слипались. Скучал, тосковал. Сколько я его помню, Лебединский все время был отстраненным, что со стереотипным образом «забивного пацана» не коррелировало: портаки на шее, «левайсы», «берберри» на плечах и лысая башка. Елена Николаевна, взглянув на Костю, скорее подумает о том, что он под веществами, но никак не о том, что он горюет по своей бедной Варваре. Поймав его ответный взгляд на себе, я выдавил жалкую улыбку.

За размышлениями прошел очередной урок. Так я и дрейфовал по морям своего сознания, пока не стукнуло двенадцать дня. Больше Давида в школе я не видел. Неужто меня избегает?

С тяжелым сердцем я спустился в холл, но незамеченным остаться мне не было суждено.

- Вадим, о Варе что слышно? - игнорируя какофонию голосов, окликнул меня Костя, сидящий на лавочке.

Наши одноклассницы, стоящие в сторонке, переглянулись. Некоторые захихикали. Но он этого не услышал. Или притворился, что не услышал.

- Нет.

Мои слова отразились на его лице неподдельной болью. Я хотел было его поддержать, но на помощь уже подоспели Нестор с Сеней. Я решил, что это отличный повод как можно быстрее попрощаться и уйти подальше от общества. Куда-нибудь. В свою постель разлагаться, например.

Туман не рассеялся, лишь стал еще гуще. Я не видел ни черта уже на расстоянии вытянутой руки и передвигался скорее наощупь, вслушиваясь в ритмичное хлюпанье под своими сапогами, искал глазами какой-нибудь лучик в белесой мгле, который стал бы мне своеобразной путеводной звездой, но единственное, что я смог в конце концов разглядеть, - массивный яркий силуэт незнакомца.

- Это он!

Я с опаской пригляделся. Приблизился.

И лучше бы я этого не делал.

- Он побил, - безрадостным голосом протянула Исайченко, стоящая рядом с этой нечеловеских размеров особью, и коснулась своего багрового века. - Лева...

На лице ее красовался пестрый фингал.

Ведомый инстинктом самосохранения, я рванул с места. Но меня схватили за шкирку. Как щенка. Огрели по лицу, и с тошнотворным хлюпаньем я рухнул в осеннюю слякоть. Бурые пятна на парке. Гнусный смрад, ударивший в нос. Вкус металла на кончике языка.

- Ты у меня за сестру ответишь! - заорал этот Лева.

Остается глотать грязь. Места для оправданий не найдется, ведь слушать никто не станет. Смешная ситуация.

Удар в живот. Я съежился. Удар в плечо. Ухватился за ключицу и простонал нечто нечленораздельное.

- Молчать, - прорычал он.

А она то ли плакала, то ли смеялась.

Я и сам не заметил, как в ответ с моих губ сорвалась едкая усмешка. Я насмехался над самим собой, над несправедливостью жизни. Вновь унижен, расколот. Наедине с непроглядной тьмой и тихим гулом ветра.

Нет. Я не здесь. Не в этой выгребной яме грязи, в которой уже приготовился умереть. Я слился со вселенной, распался на атомы, унесенный ветром. Боли больше не было, лишь всепоглощающее чувство обреченности. Разум был холоден.

Но в один момент все кончилось. Я понял это, лишь когда чьи-то холодные пальцы коснулись моей грязной щеки. Реальность вновь болезненно втянула меня в свои цепкие объятия. Места ударов стали гореть так, как будто я сварился в адском котле. Я с трудом разлепил веки и посмотрел на Исайченко, склонившуюся надо мной.

- Я предупреждала, - тихим голосом сказала она. В тоне ее сквозила унизительная жалость. - А ты не слушал...

Ее «фингал» стал растекаться. Она быстрым движением вытерла рукавом подтеки и поднялась на ноги.

Безмолвный, я глядел на нее и сил не было даже пошевелиться.

- Помогите! - вдруг закричала она и побежала куда-то. - Тут человеку плохо!