В твоих письмах

Всю ночь я наблюдал за тем, как под дымкой лунного света дрожат рыжие ресницы и вздымается в тревожном сне грудь. Лицо его было напряжено так, как будто он в любую секунду готов вскочить и защищать свою жизнь. Что-то не давало мне уснуть: может, присутствие Давида, а может, это угловатое кресло, в котором я так и не смог удобно устроиться. Я рассматривал бледные узоры от клинка на его запястьях, рану на лице, перебинтованные ступни. Внутри от мерзости своих действий и бездействий все начинало ныть с новой силой. Было еще одно событие, которое не давало мне покоя все эти часы раздумий: пропажа моей последней записки. После этого я в очередной раз осознал, как мне надоели постоянные недомолвки и чертовы письма без адресанта. Ложь моя копилась стремительно и не давала спокойно вдохнуть, копилась каждым днем, часом, каждой минутой молчания, копилась из неловких строчек кривых букв. Кажется, что исчезновение очередной записки стало намеком от вселенной прекратить парад лицемерия.

Одеяло задвигалось с первыми лучами сонного бледного солнца. Я закрыл глаза, сделав вид, что сплю. Перестало шелестеть: Давид встал на ноги. Я едва мог услышать его аккуратные шаги. Ощутив вдруг чужое дыхание, мягко расползающееся по макушке ко лбу, я вздрогнул и от неожиданности распахнул глаза.

- Ты не спал всю ночь.

И это был не вопрос. Утверждение, сказанное твердым тоном.

- Актер ты никакой. Да и вообще... как можно заснуть на этом каменном кресле?

- Так уверен, что никакой? - ляпнул я зачем-то.

Он улыбнулся, и улыбка вышла кривой и холодной - словом, неискренней. Что это за выражение лица вообще?

- Да. Я в этом уже успел убедиться.

- В смысле? - спросил я и встал с насиженного места, чтобы остановить уходящего Давида. Натруженные от вчерашней ходьбы ноги в такой ответственный момент чуть ли не отказали, но я смог чудом удержаться. - Как убедиться?

Он остановился в проходе, как бы проявляя ко мне милосердие. У самого наверняка ноги болели хуже моего. Сжал дверную ручку. Почти невидимый жест, который каким-то образом уловило мое зрение. Он сохранял молчание. Чего-то ждал. Тогда я продолжил:

- Слушай, я думал, ты... блин, да ты обниматься лез и говорил, как благодарен мне, какой я хороший, - в горле было сухо. Голос перешел на хрип. Жалкий хрип. - Я думал, ты простил... меня.

Нас разделяло расстояние небольшое, едва наберется несколько метров. Но ощущались они километрами.

- Да, давно простил, - ответил Давид почти в ту же секунду, при этом совершенно не находя нужным на меня посмотреть. - За все.

Я и так ни черта не видел в его глазах, которые он еще и пытался спрятать от меня.

Щиколотки защекотал сквозняк из приоткрытого окна. В противовес утреннему морозу в память воспоминанием врезалось оживляющее тепло рук Давида, ласка которых одурманила меня этой ночью. До этого я мог довольствоваться разве что какими-то спонтанными прикосновениями, а теперь, едва познав прелесть его нежности, я с ужасом осознал, что хочу прочувствовать все это еще раз. Эти тайные желания смущали меня и как будто делали грязным.

- Но ты делаешь одно, - оживился я и стал говорить уже громче, - а потом говоришь вообще другое... или ничего не говоришь. Как будто ничего и не было.

Он вскинул голову, и тени рухнули на его тусклый силуэт. Тьма выбрала его своим предводителем. И этот полководец мрака несомненно пойдет в наступление. Я понял это, когда Давид выпрямил спину и встряхнул до этого опущенными плечами. По помещению прошелся такой шипящий смех, полный злого отчаяния, что я не сразу понял, кто вообще смеялся. Возникло ощущение, будто воздух стал осязаемым и потяжелел.

- Ты, твои друзья - вы превращаете мое пребывание в школе в кошмар. А потом спустя долгое время ты приходишь ко мне, говоришь, что раскаиваешься. Просишь прощения за все, что сделал. А я прощаю. Верю, что тебе не все равно, это все искренне. Потом ты срываешься на мне, - он небрежно провел пальцем по своей щеке вдоль багрового шрама как бы в подтверждение своих слов, - а спустя неделю возникаешь из ниоткуда и делаешь вид, что ничего не произошло. Ты продолжаешь делать то, что захочешь, а я продолжаю терпеть. Довольно точное описание наших отношений, не так ли? Так кто из нас говорит одно, а потом делает другое? Кто все скрывает?

Я не заметил, как он подошел. Обратил внимание, только когда его громкое дыхание послышалось где-то около моего уха. Спутавшиеся волосы падали на его лицо. Я ударил себя по щеке, не желая больше внимать ласковому в своем насилии голосу. Все ложь, до последнего слова. Я ведь хочу исправиться...

Превозмогая себя, я его перебил, желая узнать ответ на вопрос, который сейчас волновал больше всех прочих:

- То, что было перед сном, ничего не значит для тебя?

Давид поднял голову, чтобы встретиться со мной взглядами. Краски нового дня смешались на лице Давида, сделав оттенок кожи лиловым, и так его бледность стала какой-то трупной.

- Хватит играть со мной, ты все понимаешь.

Выражение лица его стало серьезным. Я опешил от такой резкой смены настроения. А он продолжил:

- Почему ты постоянно так смотришь на меня? Даже сейчас.

- Как?..

На его лице, словно сотворенном из воска, отразилось негодование. Всем своим видом он как бы показал, какой я задал странный вопрос. Для него ответ был очевиден, но мне-то откуда знать, как я на него смотрю? Я зеркало с собой не ношу. Что он вообще хотел донести?

В общем, на этом пришлось закончить, потому что мой телефон разразился такой звонкой трелью, что мы оба вздрогнули. Я поспешил принять вызов, не глядя, кто звонит. В ухо зарычал знакомый отцовский баритон:

- Сын Колесниковой с тобой?

Вот так вот сразу к делу.

- Да.

- Вы там же?

- Ну... да.

Гудки.

- Понимаю, - заговорил Давид вновь. Тон его, естественно, сменился опять, став скучающе-безразличным: - Я обременил тебя и Наталью Валентиновну своим... приходом. Больше не смею пользоваться вашим гостеприимством.

- Ты уходишь?

- Дай позвонить матери, - проигнорировал вопрос он.

Я вздохнул. Что за человек такой? Телефон я ему дал, конечно, а сам доковылял до окна и распахнул его уже полностью, впустив внутрь ветер. Холод подействовал отрезвляюще.

Вчера же все было в порядке. По крайней мере мне так показалось. А теперь он что-то несет невнятное. Про вранье, наши отношения... бремя. Возможно, я что-то упустил. Мой уставший мозг не мог связать друг с другом ни одного имеющегося факта. Чертов недосып. Я отвел взгляд от асфальта, прогоняя из разума странные замыслы, и закрыл окно поплотнее.

- Мне нужна одежда и обувь, - вернул в реальность голос Давида.

Не пытаясь задавать лишних вопросов, на которые все равно не получу ответа, я стал обшаривать комод в поисках чего-то приличного. Тогда старые вещи навеяли тоски, пыльное чувство ностальгии: яркие принты на цветных футболках, нелепые рваные джинсы, растянутые свитеры и ни одной однотонной рубашки. В таких вещах я разгуливал перед одноклассницами в седьмом классе, а теперь в мой черно-белый гардероб эти вещи бы точно не вписались. Вот в гардероб Колесникова может быть. Такие странные вещички он любит.

- Обувь в коридоре найдешь, в шкафчике, - с некоторым пренебрежнием я бросил вещи на кровать и вышел из комнаты.

Пусть дальше не договаривает и пусть делает, что хочет. Пусть убегает, пусть приезжает отец и убивает меня. Плевать...

На меня даже бабушка настучала. Неужели я никому не нужен?

Никому, верно. Все хотят сбежать от меня.

В один миг я забыл, где нахожусь. Перестал видеть. Слышать.

Вот оно, самое искреннее чувство, главенствующее в моей жизни - ненависть. Она вытеснила все, оставив место только для пороков. Ненависть... Настоящая, ничем не замутненная ненависть к себе.

В такие моменты все замирает. Бог ставит мир на паузу. Давление. Кровь стекает по разбитым костяшкам. Падает на пол. Она на стене, алеет в свежих трещинах. Красный. Я готов сломать все свои кости. Пусть же они останутся крошками в этом бетоне. Белый.

Убью всех. Убью тех, кто сделал больно, кто виноват в том, что я пал так низко! Этот мир никчемный. И я в нем - истинное ничтожество. Я худший даже среди отбросов. Так бесит собственный дешевый пафос, так хочется очиститься. Убью себя. Чтоб ничего от меня не осталось. Мой единственный верный выход.

Мир почему-то вновь продолжает жить. Время идет дальше, а я остаюсь на месте. И падаю на пол. Ударяюсь головой. Опять проиграл себе.

Обезображенный, я лежал безвольной куклой в обломках своего рассудка у стены. А потом увидел силуэт в дверном проеме, обрамленный ангельским сиянием, и почти ослеп от настолько яркого света.

- Вадим, что происходит? - заговорил некто с голосом Давида. Разглядеть
сложно. В глазах стояла бело-алая пелена.- Что ты... - я слышал дрожь в его голосе. - Что ты натворил?

Я закрыл глаза.

- Где Наталья Валентиновна? П-почему она не дома?

С раздражением дернул щекой, услышав имя бабушки. Потом ответил, натянуто улыбнувшись:

- Волнуешься? Не надо. В этот раз не надо меня спасать, ничего со мной не станет. Отец заберет.

Тишина разлилась в воздухе ужасающим ядом и стала невыносимой. Обостренный слух жадно ловил гул ветра где-то за дверью, шаги соседей сверху; на секунду, наверное, я даже услышал, как стучит сердце Давида в нескольких метрах от меня.

- Прости меня, прости, пожалуйста, Вадим!.. Я был слишком груб, - проигнорировал мои слова Давид. - Сильно больно? - тогда что-то теплое обвило мои кровоточащие запястья, заставив дернуться. Больше от неожиданности. - Я не хочу, чтобы ты причинял себе боль, слышишь? Лучше уж ударь меня, я стерплю...

Я заставил себя открыть слипшиеся глаза. Казалось, они тоже кровоточили. Коснулся мокрых век. Но это оказались всего лишь мои непрошенные слезы, сквозь которые я попытался рассмотреть лицо Давида. Я бы ответил ему, но еще слово, и меня, наверное, разорвет изнутри от странного стыда, и содержимое моего неприглядного организма окажется прямо на моем кротком собеседнике.

- Ответь, - потребовал он.

Я сделал глубокий вдох, чтобы выдать тихое: «Мне не больно».

Давид усмехнулся как-то тоскливо. Теплые пальцы прошлись по моим векам, спустились к щекам и стерли слезы - доказательства моей неуместной лжи.

- Хочу опять сбежать, - сказал он ни с того ни с сего. - Давай уйдем?

- Теперь мы будем вечно убегать? - почему-то его слова придали мне сил. Я улыбнулся.

Мой черед. Я сделал усилие, чтобы стереть одинокую слезинку с его красной щеки. Потом прошелся большим пальцем по другой, но уже вдоль шрама, оставленного мною собственноручно. Его карие глаза почти прожгли во мне дырку в томительном ожидании ответа.

- Не получится. Я постоянно убегал от людей и обстоятельств. Даже не знаю, куда вообще бегу. Бегство - это не свобода. Но остановиться не могу. Если остановлюсь...

Смутившись собственной откровенности, я отвел глаза, но все-таки продолжил:

- Лучше не будь... как я. В твоей жизни хотя бы есть определенность.

- Ошибаешься. Потому что в моей жизни теперь есть ты.

Что-то внутри щелкнуло и вспыхнуло. Как спичка об коробок. Накрыла какая-то приятная растерянность. Это стало очередным чувством, которое мне не доводилось испытывать до этого. «В его жизни есть я,» - в мыслях повторил я, как будто учил стихи. Но как быстро спичка вспыхивает, так же стремительно и сгорает. В голове стал сеять сомнения, наверное, сам дьявол: «Я не достоин что-то значить» - напомнили голоса в голове.

- Уходи, если хочешь.

Но Давид замешкался. Вставать не спешил: что-то его мучило. Он схватил меня за руки, опять испачкался моей кровью, заговорил шепотом, будто рассказывал секрет:

- Без тебя не уйду, - он поднял на меня свои щенячьи глазки. - Да и не получится, сам сказал...

Краем уха я уловил далекий рык мотора заехавшей во двор отцовской девятки. Этот звук я узнал бы из тысячи таких же.

Еще несколько минут - и все. Конец.

Давид понял без слов.

- Все будет хорошо, - утешил он. - Не дождутся они того, что мы перестанем общаться. Не бойся.

- Я жалок, как мое желание всегда быть рядом с тобой... Надеюсь, тебе сильно не достанется из-за моей опрометчивости. Все-таки во всем виноват я. Прости.

От бессилия я стал говорить как есть.

- Самое странное во всем этом, - все еще тихо отвечал Давид, - что после всего я был бы не против облегчить твою участь. Даже если ты продолжишь лгать дальше.