3. Остара
— А потом Тюльпана такая: «Это наследственное, мама». Нет, ты представляешь?! Это ведь все меняет! На кой черт я поперлась на этот чердак вызволять дочь Авроры? И Зои ведь даже не предупредила меня!
Выслушав мой эмоциональный пересказ недавних событий, длящийся почти полчаса, Исаак со смачным хрустом откусил сэндвич и качнул головой в знак понимания.
— Да уж, ну и дела.
Несмотря на то, что ковен Шепота остался далеко позади, а Зои взяла на себя перевозку Тюльпаны из Нью-Йорка в Берлингтон, позволив мне телепортироваться домой, я все еще кипела от злости. Губы ныли, разбитые кулаком Тюльпаны, и кровоточили каждый раз, как я пыталась надкусить часть сэндвича, отрезанного для меня Исааком. По крайней мере, мне не пришлось толкаться с ней в машине и выжидать, пока она запакует в чемоданы все свое барахло. Когда я уходила, Тюльпана как раз спускалась по каменной лестнице в лаковых сапожках. Отдраенная от пятен грязи и крови, ее кожа оказалась голубовато-фарфоровой, а поперек левого глаза тянулся тонкий шрам, прежде спрятанный под челкой. Рваные джинсы и стильная чёрная кожанка идеально дополняли образ плохой девчонки. Даже я засмотрелась на то, как гордо она вышагивает, припудренная, будто это вовсе не Тюльпана гремела цепями на чердаке пила воду из собачьей миски, давясь мышьяком.
Тряхнув головой, я снова вернулась к сэндвичу с перечным бифштексом и вытянула ноги, погружая разутые ступни в прохладный песок.
— Зато у тебя в ковене собралось сразу несколько потенциальных Верховных, — вдруг сказала Исаак, не оставляя попыток приободрить меня. — Скоро ты станешь сильнее Ферн.
Я поджала губы и призадумалась. А ведь и вправду: Зои — преемница легендарной Мари Лаво, которая когда-то должна была занять место Рафаэля. Тюльпана — следующая Верховная, хоть ее мать и слишком пригрелась на троне, не позволяя циклу магической природы поменять их местами, как было заведено. Ну, а Диего... Просто Диего. С ним и так все ясно.
— Но проблемы с адаптацией Тюльпаны, судя по всему, неизбежны, — вздохнул Исаак следом, любуясь голубым заливом Шамплейн, что расстилался вдоль берега, на котором мы завтракали. — Аврора сказала еще что-нибудь полезное?
— Кроме того, как она рада спихнуть Тюльпану на чью-нибудь шею, нет, — буркнула я, съёжившись от очередного порыва мартовского ветра. — Ещё Аврора упомянула, что хотела оставить Тюльпану младенцем на попечение ее отца... Но Ковен вынудил ее забрать дочь согласно правилам. Судя по всему, Тюльпана рождена от смертного... Аврора назвала имя Бартоломью. Где-то я уже его слышала.
Имя действительно казалось мне чертовски знакомым, и, возможно, я бы даже вспомнила, кому именно оно принадлежало, но мои мысли заглушили слова, раздавшиеся нараспев:
«Пропуская катафалк вперед, подумай, не завтра ли твой черед».
Мне и раньше доводилось слышать чужие мысли, но они всегда принадлежали Джулиану. В такие моменты я срывалась с места и бежала без оглядки, благодарная за то, что он сам же давал мне фору, предупреждая о своем приближении. Но ни этот голос, ни песня точно ему не принадлежали. Однако это все-таки были мысли: спутанные, болезненные, и явно пытающиеся привлечь к себе внимание.
Откуда они теперь в моей голове?
— Ты в порядке? — нахмурился Исаак, заметив мою встревоженность.
— Я... Да, показалось просто. Птицы, наверно.
Вряд ли птицы умели петь человеческим голосом, но, выдавив измученную улыбку, я смогла убедить Исаака, что не сошла с ума.
— Сегодня предстоит много дел. Зои с Тюльпаной приедут только к вечеру, а уже прошел канун Остары... Порядок в доме нужно навести, очаг приготовить и ужин. И еще...
Исаак кивнул и достал блокнот, записывая все мои распоряжения.
Спокойные волны Шамплейн походили на шелковую вуаль. Переливаясь в свете низко висящего солнца, вода сверкала, как бриллиантовая крошка. А на пне, что рос рядом, стояла корзинка для пикника с домашними бутербродами, пледом и горячим чаем. Я удивилась, переместившись домой с рассветом и застав Исаака на берегу со всем этим добром. После того, как он лишился руки, фантомные боли мешали ему спать. Исаак вскакивал спозаранку и бежал из особняка, чтобы никого случайно не разбудить. Только прихватывал с собой очередной учебник по оккультным наукам — за этот месяц он прочел почти всю ковенскую библиотеку. Впрочем, я была уверена, что плохо спал по ночам он и по другим причинам: каждый сантиметр дома напоминал ему о Виктории. Мебель, что передавалась из поколение в поколение, фамильная геральдика на обоях, даже портреты Виктории в анфас. Я давно сняла или завесила их шторами, но гнетущую атмосферу дома это не умалило. Судя по тому, что однажды я застала Исаака плачущим над ее фланелевой рубашкой, еще хранящей на себе аромат сандаловых духов, он все еще не свыкся с мыслью, что много лет любил хладный труп.
— Ты сегодня прибыла рано, так что все успеем, не волнуйся, — сказал он, пряча ручку и блокнот в нагрудный карман рубашки. — Когда снова думаете отправиться в путь?
— Надеюсь, что не скоро, — расплылась я в улыбке, снова кусая сэндвич. От удовольствия я замычала: кулинарный талант явно был присущ не одной только маме. — Я нашла всего двоих ведьм, зато каких!.. Пусть мой ковен будет небольшим, зато могущественным. Пока этого хватит. Кстати, на счет второго ведьмака...
— Диего? Он приехал вчера днём и успел соорудить спорт-зал в одной из спален, — вздохнул Исаак как-то не слишком радостно. — Он сейчас на веранде с Коулом.
Облизав кончики пальцев от соуса, я обернулась к дому из белого камня, возвышающемуся на холме. С каждым днем он выглядел все приветливее и светлее. По крайней мере, я очень хотела в это верить.
— Они там вдвоем?
— Да, общаются, наверно, — Исаак потер культю, под которой рукав был затянут узлом, чтобы не болтался. Он-то и дело норовил взяться за что-нибудь левой рукой, так и не свыкнувшись с ее отсутствием. Я пообещала ему сделать алхимический протез, когда та хорошенько заживет, но так и не успела закончить прототип из-за постоянных разъездов. — Диего поселился по соседству от тебя. Кажется, раньше та комната принадлежала Деборе... Его даже не смутили розовые бабочки на обоях. Видимо, хочет быть к тебе поближе, — многозначительно подмигнул Исаак, поправляя очки.
— Его ждет разочарование. Чаще всего я ночую в комнате Коула, так что...
В лице Исаака произошла какая-то молниеносная перемена, но я не поняла, какая эмоция превалировала. Однако все встало на свои места, как только он забормотал:
— Кстати об этом... У меня вызывает весьма противоречивые чувства тот факт, что моя дочь спит в одной постели с мужчиной в таком возрасте и... Вне брака, — Я поперхнулась. — Конечно, моя история с Викторией тоже не пример для подражания, но тебе я желаю только самого лучшего, поэтому...
— Папа, — вздохнула я тяжко, раскачиваясь на поваленном дереве. — Несмотря на то, что я теперь и впрямь зову тебя «папа», я уже взрослая. Спасибо за заботу. Мы с Коулом стали ночевать в одной постели спустя месяц после знакомства. Если ты волнуешься об... иных аспектах наших отношений, то не волнуйся: каждая молодая ведьма знает чары или зелье от нежелательной беременности, так что раньше времени дедушкой ты не станешь.
Исаак порозовел, а затем молча подорвался с места и сгреб в корзину свою книжку вместе с разложенными закусками.
Я хохотнула, позабавленная, и встала следом, помогая ему собрать вещи.
— А что делает Сэм? — решила сменить тему я, обув стертые кроссовки и двинувшись вместе с Исааком вверх по холму.
— Храпит и пускает слюни в подушку, вероятно. Очень... заносчивый тип, но готовит вкусно.
— А Гидеон?
— Вернулся на ферму, чтобы уладить какие-то вопросы с кленовой фабрикой. Кажется, ту планируют закрыть...
Я выдохнула с облегчением: с тех пор, как Коул ослеп, я не знала, как буду смотреть Гидеону в глаза. «Не дай ему умереть из-за тебя или за тебя», сказал он. Конечно, слепота Коула была не прямым нарушением данного мною обещания, но... Едва ли это будет весомым аргументом для Гидеона. Встреча с ним сулила мне неприятности, а сейчас мне уж точно было не до охоты на ведьм.
Исаак кряхтел, пробираясь через траву, что успела взрасти нам до коленей (возможно, из-за магии, что вновь поселилась здесь). Держа меня за руку, как шкодливого ребёнка, он мотнул головой, возвращая на переносицу съехавшие очки. Пальцы у него больше не тряслись, и я невольно улыбнулась, сжимая его шершавую ладонь в ответ. Во мне зрело чувство вины, будто я совершаю предательство — предаю свою гордость или Валентина Эбигнейла, что вырастил меня, как свою дочь, а теперь словно подлежал забвению. Однако почувствовать себя ребенком, снова имеющим родителей, было слишком приятно, чтобы эти угрызения совести помешали мне наслаждаться нашей утренней прогулкой с отцом.
Исаак поднялся на крыльцо следом за мной и, помахав блокнотом с записанными инструкциями, скрылся в доме, чтобы начать подготовку. Я же двинулась в обход особняка к веранде, решив еще немного побродить на свежем воздухе вместо того, чтобы срезать путь через дом.
— То есть это возможно?
— Ну, если постараться... Гипотетически, да. Только для этого понадобится инструментарий.
— Что конкретно тебе нужно?
Я застыла, не успев выйти из-за угла, как моих ушей достиг интересный диалог. Бархатный голос Коула, еще хриплый после сна, невозможно было не узнать. Он задавал Диего вопросы, а тот охотно отвечал на них, почти заинтригованный, если не возбужденный. Оба они, судя по скрипу стульев, сидели на креслах-качалках с видом на темную часть леса, где так любили распивать лимонный чай моя мама с Рэйчел.
Неужели такой, как Диего, сумел найти общий язык с таким, как Коул?
Снова раздался скрип, и Диего, кажется, приподнялся. Щелкнула зажигалка, и ветер донес до меня запах ментоловых сигарет.
— Бычье сердце, морская соль, забродившее виноградное вино, эссенция трупного яда, — Это бы звучало, как неудачный рецепт ирландского рагу, если бы в конце Диего не добавил: — И, главное, ее останки. Или хотя бы какая-нибудь личная вещь.
Я привалилась спиной к стене, сидя под козырьком крыши. Их голоса звучали слишком приглушенно — очевидно, как раз для того, чтобы никто не подслушал. Поднеся к уху два пальца, я шепнула детское заклятие, которое позволяло нам с Джулианом всегда оставаться в курсе событий ковена, даже когда взрослые выставляли нас за дверь:
— Ушки на макушке.
Голоса вмиг зазвучали отчетливее, и я присела на корточки, решив повременить с выходом и дождаться развязки.
— Только вот ты слепой... Как ты собираешься достать мне все это?
— Я знаю, кого попросить. Не тревожься об этом.
— Зачем тебе это, парень? Весь дом будет верх тормашками. Одри это не понравится...
— Одри не должна об этом знать, — Коул запнулся. — Пока что. Хочу, чтобы это было... сюрпризом.
— А ты романтик! — В голосе Диего сквозила издевка, и я напряглась. — Ладно. Не могу отказать в первой просьбе нового друга, тем более столь обаятельного. Будь все полицейские такими лапочками, глядишь, я бы стал меньше нарушать закон!
Диего по-лисьи фыркал, когда смеялся. Я высунула голову из-за угла. Они оба сидели к дому боком, и мне удалось разглядеть, как Коул весь подобрался, будто приготовился защищать свою честь.
— Это что, флирт? — уточнил он настороженно, отставляя на стеклянный столик кружку с кофе, интерес к которому был утрачен.
— Ого! Как ты догадался?
— Одри научила определять,— ответил Коул, не поняв сарказма. — Слушай, я... Я не по этой части.
— А по какой ты части?
— По гетеросексуальной.
Я прыснула со смеху, прижав ко рту сжатый кулак, и наконец-то вышла. Мне пришлось несколько раз кашлянуть, чтобы Диего перестал пожирать Коула глазами и, выпустив в воздух колечко дыма, посмотрел на меня.
— Верховная!
Я молча прошла до Коула, который тут же вздернул подбородок и вытянул руки на звук моих шагов. Заключив меня в крепкие объятия, благодаря которым я тут же поверила, что и впрямь нахожусь дома, он усадил меня к себе на колени.
Его нос ткнулся в ложбинку под моей ключицей, и я прижала кудрявую голову Коула к себе, целуя в волосы, пока он просто слушал стук моего сердца, словно желая убедиться, что это и впрямь я.
— Я думал, ты вернешься только через неделю, как обычно, — прошептал он мне в шею.
— Я ведь обещала отпраздновать с тобой Остару, — напомнила я с улыбкой, и Коул запрокинул ко мне лицо. Я замлела, любуясь ямочками на его щеках и легкой щетиной, которая смотрелась на нем так непривычно, но привлекательно. Однако, когда Диего затушил сигарету и демонстративно раскинулся в кресле, напоминая о своем присутствии, я вернулась в реальность и быстро сосредоточилась. — Кстати, я тут ненароком подслушала ваш разговор...
Тело Коула напряглось под моей ладонью, а губы сжались в плоскую линию.
— О чем ты?
Что-то остановило меня от того, чтобы тут же вываливать на Коула шквал негодования и расспросов. Я уже знала, каким скрытным и хитрым он умеет быть, когда хочет: тем же путем он обзавелся и меткой атташе, что теперь скрывалась под рукавом его кашемирового свитера. Как бы я не пыталась контролировать его или остановить, Коул всегда делал то, что считал правильным, и атака в лоб только бы все усугубила. Решив, что лучше будет потолковать об этом с Диего и с глазу на глаз, я притворилась невинной овечкой и только спросила:
— Мне показалось, или ты, Диего, только что подкатывал к моему парню?
Тот поперхнулся, а Коул густо покраснел, тут же сцепляя пальцы замком за моей спиной и снова утыкаясь в меня, чтобы я не видела его умилительно сконфуженного выражения лица.
— Ну, когда живешь несколько веков, перестаешь обращать внимание на пол и начинаешь ценить душу, — забормотал Диего сумбурно. — В мире ведь столько разнообразия! Нельзя отказывать себе в чем-либо. И так живем всего один раз.
— Я не об этом, а о том, что ты воюешь на два фронта! Сначала, значит, ко мне приставал, а теперь на Коула переключился...
— Что? — Коул рывком откинулся на спинку кресла, и я едва не соскользнула с его коленей. — Диего приставал к тебе?! Когда это было?
— Сразу, как я с ней познакомился, — ответил Диего раньше, чем я успела придумать максимально нейтральный ответ, который не подкинул бы в костер ревности Коула еще больше дров. — Ты хоть и слепой, но наверняка помнишь, как хороша собою Верховная... Прости, я не мог устоять! До сих пор не уверен, что могу. Вы оба такие душки!
Лицо Коула снова вспыхнуло, но на этот раз уже не от смущения, а от ярости. Кажется, он даже зарычал — по крайней мере, именно на рык был похоже то, что раздалось из недр его грудной клетки. Да уж, бестактности Диего было не занимать. Я наградила того уничижительным взглядом, но он лишь пожал плечами, простодушно лыбясь. Пирсинг на его лице блестел, встреченный солнечными лучами, и Диего закурил еще одну сигарету из серебряного портсигара.
— Обсудим это наедине, — прошептала я Коулу, поднимаясь и утягивая его за собою, чтобы не дать напасть на Диего и лишится не только зрения, но и пары конечностей. — Идем. А ты, — Я сверкнула глазами на ведьмака, закурившего уже третью сигарету подряд. — Будь как дома, но не слишком. Мы сегодня празднуем Остару...
— Остару? Кто-то до сих пор ее отмечает?
— Наш ковен — да. Привыкай. И сделай что-нибудь полезное к вечеру, а завтра начнем мое обучение.
— Слушаюсь, мэм!
Диего отсалютовал мне, и мы с Коулом скрылись в стенах особняка. Когда все, включая моего отца и Сэма, который вышел из кухни с тарелкой глазуньи, остались за дубовой спаленной дверью, я наконец-то выдохнула с облегчением.
— Иди ко мне.
Я буквально запрыгнула на Коула, и, если бы позади него не стояла постель, мы бы рухнули на пол. Благо, она была не заправлена, и вместе мы тут же утонули в ворохе одеял и подушек. Кажется, от моего бурного проявления чувств он даже опешил: стукнулся затылком о изголовье и смешно ойкнул, уставившись на меня потускневшими слепыми глазами.
— Как бы мне не хотелось вернуться к обсуждению того, что поведал о знакомстве с тобой Диего... Но ты, очевидно, и впрямь сильно соскучилась, — Его губы тронула медовая улыбка, и я наклонилась, чтобы вобрать ее в себя поцелуем.
— А насколько соскучился ты? — спросила я.
Вместо ответа Коул рывком перевернулся и подмял меня под себя. За это время я почти забыла, какого это — лежать под весом его тела, выбивающем из легких дыхание, и чувствовать себя самой защищенной на свете.
— Может, хотя бы расскажешь, как обстоят дела с ковеном? — спросил Коул шепотом, нависая надо мной. Его кудри щекотали мне лоб. — Как именно ты повстречала Диего, куда вы еще ездили с Зои и...
— Ох, Коул, давай не сейчас!
Я накрутила шиворот его футболки на кулак и наклонила к себе так резко, что мы ударились лбами. Губы быстро нашли, что искали, и не отрывались от губ Коула еще очень и очень долго. Ему не нужно было видеть, чтобы знать, где нажимать и гладить меня пальцами, чтобы спустя минуту я заурчала, точно довольная кошка. Снова дома. Снова в его объятиях. Все будто бы вновь стало, как прежде, но...
— Эта спальня будет моей... Ой, нет, не будет. Блин.
Коул почти избавил меня от бюстгальтера, ловко расстегнув его прямо под кофтой, когда кто-то распахнул ногой дверь. Впущенный сквозняк превратил кожу в гусиную, и я рефлекторно натянула на себя одеяло, хотя была одета. Коул же, не зная, в какую именно точку смотреть, замотал головой и принялся натягивать свитер, с которым я расправилась сразу же, как мы оказались в постели.
В дверях красовалась Тюльпана — стройная, как струна арфы, с надменным прищуром аметистовых глаз. Те переливались в полумраке занавешенных окон, похожие на два гранатовых зерна. Каблуки делали ее такой высокой, что она могла бы дышать Коулу в затылок.
— Как вы приехали так быстро? — забормотала я, судорожно поправляя одежду, но Тюльпану будто бы не смущал наш с Коулом растрепанный вид. Она лишь придирчиво оглядывала его спальню, держа за спиной красный чемодан на колесиках.
— Я владею телепортацией, как и ты. Нет, даже лучше! Перенести машину — плевое дело. И то, что тебя это так удивляет, лишний раз подтверждает, как далеко тебе до первозданного мастерства Верховной ведьмы. Так где мне найти свободную комнату?
— Везде, — фыркнула я. — В любом уголке дома свободно.
— Зои тоже так сказала, но, как мы обе видим, не в любом, — Ее лицо озарила ехидная усмешка, и взгляд прилип к Коулу. — А ты, должно быть, охотник из рода Гастингсов? Мама рассказывала о тебе. Эти кудри и игры под простыней с Верховной... Твой прадед тоже был весьма известным ходоком по ведьмам. О! А какие глаза белые. Точно слепой котенок, — Тюльпана накренилась к Коулу, шагнув внутрь комнаты, и тот буквально прильнул к спинке кровати. — Бедный золотой мальчик!
Я уже свесила постели с ноги, чтобы подняться и вышвырнуть отсюда Тюльпану за шкирку, как вдруг остолбенела, связав два и два.
Бартоломью Гастингс?
Тюльпана бросила на меня взгляд, острый, точно лезвие бритвы. Судя по всему, чтение мыслей было самым распространенным талантом их ковена. Но, так и не ответив на мой немой вопрос, она лишь развернулась на каблуках и устремилась прочь, махнув напоследок водопадом из белоснежных волос.
— Здесь пахнет пылью и вами. Найду комнату получше.
— Угу, — заторможено кивнула я, стараясь затолкать этот вопрос по поводу происхождения Тюльпаны поглубже в себя и никогда больше о нем не вспоминать. — Когда разберешь вещи, спустись к остальным и познакомься с ними. И попроси Зои достать все швабры, что у нас есть.
Когда дверь за Тюльпаной снова закрылась, я облегченно вздохнула и открыла окно: воздух в комнате действительно стоял затхлый. Вслепую застегнув бюстгальтер на спине, я плюхнулась на кровать рядом с Коулом и взвыла.
— Вот облом! Я надеялась, они приедут только к вечеру. Это была дочь Авроры по имени Тюльпана... Да, та самая, что помогала Ферн. Только не бей меня! Выбора не было. Я обменяла вестники на нее. Временно. И... Эй, Коул?
Я ласково потрепала его по плечу, когда заметила, что тот не двигается. Меж бровями пролегла хмурая морщинка, а лицо сделалось мраморным и непроницаемым. Я мягко надавила ему на спину: мышцы тоже были точно камень. Коул даже не отреагировал на мое касание.
— Тьма, — прошептал он, глядя на дверь, не моргая. — Что-то с этой Тюльпаной не так.
— Она ведь дочь Авроры, — повторила я. — С ней все не так!
Коул удрученно покачал головой и наконец-то оттаял, перехватив мою ладонь.
— Будь осторожна с ней. Мало того, что она не следит за языком и врывается без стука, так еще и последовательница Шепота... Я доверяю тебе, Одри, — сказал он серьезно, изо всех сил пытаясь смотреть мне прямо в глаза. — Если ты приняла ее, значит, это необходимо. Но...
— Но тебе не нравится мое решение.
— Да, не нравится.
Я вздохнула, и Коул поцеловал тыльную сторону моей ладони.
— Мне надо спуститься, чтобы подготовиться к вечерней Остаре. Это один из самых хлопотных праздников в ковене. Уборка, уборка и еще раз уборка, — проворчала я, вставая.
— Может, я помогу? — Коул закусил губу, полный надежды, и в сердце защемило от жалости перед тем, сколько раз он слышал это строгое «нет» в ответ на все его попытки сделать хоть что-то полезное. — Я могу хотя бы в наших комнатах порядок навести...
— Если уверен, что справишься, то давай. Только не убейся, — Я робко улыбнулась, вкладывая ему в ладонь бронзовый колокольчик, с помощью которого он мог позвать меня или кого-то еще. Коул скривился, ненавидя его всей душой: это был пятый колокольчик за месяц. Остальные он терял, ломал или выбрасывал из окна (якобы ненамеренно, но все мы знали правду).
— А что будет вечером? — успел спросить он, маскируя свое нетерпение под любопытство. — Ты говорила про кроликов и размножение...
Я усмехнулась румянцу на щеках Коула и пообещала, что это будет действительно великолепный вечер, а затем откланяналась и приступила к делам. Напоследок Коул поцеловал меня, нечаянно промахнувшись мимо рта и мазнув губами по подбородку.
Пока он гремел в комнате, роняя все подряд, но искренне пытаясь помочь мне с уборкой, я спустилась вниз и вскипятила на плите воду. Вылив в нее половину флакона мятного масла и выжав целый лимон, я проварила настой еще пару минут и сняла с конфорки.
— Возьмешь на себя последний этаж? — попросила я Зои, поняв, что нужно немедленно развести ее с Сэмом по разным крыльям дома, иначе он, зажимаясь с ней по углам, окончательно забудет о готовящейся в духовке рыбе и спалит мне всю кухню.
Они не отрывались друг от друга ни на минуту с тех пор, как та привезла Тюльпану. Пока последняя пряталась в комнате, отлынивая от дел, Зои помогала Сэму с готовкой праздничного ужина и не забывала попутно предаваться не совсем приличным утехам. Лицо у Сэма раскраснеслось, перепачканное в ее помаде, когда я застала их. Он гладко выбрился, что уже само по себе было поводом для беспокойства, и даже приоделся в белую рубашку, как подобает традициям.
Когда в воздухе запахло подгорелым чесночным маслом, он ойкнул и кинулся к духовке, вспомнив о рыбе.
— Ну вот, — вздохнула я, увидев через щель почерневшую корочку. -Поэтому ты, Зои, идешь наверх и помогаешь мне убираться, а Сэм остается тут. Вечером намилуетесь. Кстати, передай Исааку, чтобы помог Коулу... Что-то мне подсказывает, что он не справляется.
Раздавшийся где-то наверху грохот подтвердил это.
Зои вытерла обслюнявленное Сэмом лицо и счастливо улыбнулась. Желтые глаза с неестественно узкими зрачками увлажнились, но мой строгий взгляд тут же привел ее в чувства.
— Да-да, поняла. Давай сюда очищающий настой. Я им заодно и Тюльпану помою! Она вынесла мне по дороге весь мозг. Слава телепортации, иначе мы бы точно съехали в один из кюветов. Кстати, что-то я ее не вижу, — сощурилась Зои, а затем и вовсе раздулась, как морской еж, когда узнала, что Тюльпана так и не соизволила спуститься на подготовку, хотя участие в ней и было железным правилом для всех членов ковена. Даже Диего трудился, таская дрова к камину и собирая алтарную вазу: все это время от него не было слышно ни звука, и я удивилась тому, каким сосредоточенным и трудолюбивым он, оказывается, умеет быть.
Мы разошлись, и я юркнула на второй этаж раньше, чем Диего как раз вернулся в дом с букетом весенних цветов и успел окликнуть меня. Сейчас было не до этого — пора воздать почести этому дому.
Начищая его до блеска, я с трудом удержалась от соблазна воспользоваться гримуаром. Но наводить чистоту нужно было вручную — еще одно обязательное условие Остары.
— Я иду по земле, как друг, а не господин. Мать Богиня и Бог Отец, наделите меня через масло теплом всех живых существ, — прошептала я, разбрызгивая еловой веткой воду с лимоном и мятой по всем углам.
Я прошлась так по каждой комнате, невольно отворачиваясь от вещей, что принадлежали моим братьям и сестрам, а теперь были заботливо сложены и убраны по коробкам Исааком. Никакая священная вода не могла вымыть той скверны, что разнес повсюду Джулиан. Вслепую брызнув маслом на детскую кроватку Ноа, я заперла дверь в спальню и поклялась себе больше туда не возвращаться.
Когда дело было сделано, а от бега со шваброй и ведром воды у меня начали болеть спина и ноги, я решила, что пора заканчивать. Зеркала сверкали, а на шкафах не было ни единой пылинки. Полностью удовлетворенная результатом, я вернулась к себе и присвистнула от того, что Коулу все же удалось упорядочить хаос из книг, глянцевых журналов и моей одежды. Открыв гардеробную и вытащив традиционную белую тунику с длинными рукавами и золотой вышивкой по линии декольте, я быстро переоделась. Тяжело было ни разу не взглянуть на свои руки, очерненные до самых локтей, поэтому одевалась я не глядя, крепко зажмурив глаза.
— Чего-то не хватает, — задумчиво промычала я, глядя на свое отражение и расчесывая волосы, еще слишком короткие, чтобы заплести их в косу. Вместо этого я собрала их заколкой под затылком, оставив полураспущенными. — Хм, еще бы какое-нибудь украшение...
Немного поколебавшись, я все же застегнула на запястье свой золотой браслет с запертыми внутри гримами и, убедившись, что все гармонично сочетается между собой, спустилась вниз.
Стол был уже накрыт. Зои расставляла последние блюда из серебра, а Диего кропотливо связывал букет из нарциссов и пижмы, чтобы добавить их в общую вазу, стоящую по центру зала. Его неоново-синие волосы будто посветлели, стали пастельно-голубыми, как жвачка. Почти все рунические татуировки на бронзовой коже закрывала белая рубашка из льна, расстегнутая до ключицы. Поймав мой изучающий взгляд, Диего отвлекся от разглаживания желтых лепестков, и я впервые увидела, как он краснеет.
— Что? — сощурился он. — Если я берусь за дело, то довожу его до совершенства.
— Значит, ты в душе флорист, — поддела его я, привалившись к арке. — А брутальный Сэм кулинар... В вас припрятано немало сюрпризов, мальчики.
Диего закатил глаза.
— А где твой кудрявый ангел?
Не успела я всерьез задуматься об этом, как в гостиную вошел Исаак, ведя за собой Коула. Они тоже позаботились о подобающей одежде: светлых кремовых тонов и из легких, полупрозрачных материалов. Я невольно вспомнила кладбище Метейри, где Коул представал в похожем виде, и улыбнулась, вложив руку в его ладонь, когда он заметался, потеряв опору в лице отошедшего Исаака.
— Пахнет вкусно, — промычал он, поведя носом по воздуху. На том потемнели веснушки: должно быть, последние дни Коул много нежился на солнце. — Значит, первая традиция Остары — это сытный ужин?
— Да, Зои с Сэмом воплотили старинный рецепт моей семьи. Дикий лосось на овощной подушке и... В общем, сам попробуешь. Но это только прелюдия!
— Ага, потом еще шоколадный пудинг, — облизнулся Исаак, поглядывая в духовку.
Я усмехнулась.
— Я не о том. Ладно... Неважно. Начнем с простого, раз все готовы.
— Не все. Тюльпана отказалась спуститься, — осторожно сообщила Зои, пытаясь пригладить пальцами рыжие и непослушные волосы Сэма, которые не брал даже укладочный гель.
Тот отмахивался от ее руки, ворча что-то о том, что не соглашался принимать ни в каких шабашах участие, и что ему хватило прошлой поездки в парк Глейшера.
— Может, черт с ней? — предложил Сэм, все же вырвавшись из рук Зои и отвоевав свое право ходить непричесанным. — Я помню эту Аврору... Она как-то сказала, что мой удел таскать кастрюли, — Сэм бросил смущенный взгляд на праздничный стол, большая часть которого была приготовлена его стараниями. — Не хочу сидеть рядом с ее отпрыском.
— Мы ковен, — возразила я. — Даже те из вас, кто не приносил мне клятву и даже не имеет отношения к колдовству... Отныне вы все равно часть дома Шамплейн. Так не пойдет. Сядем либо все вместе, либо не сядем вообще.
На миг мне показалось, что Исаак взглянул на меня с гордостью, и я устыдилась странной мысли: похоже, он мысленно сравнил меня с Викторией. Сложно было не замечать того, как часто он делал это, сам того не замечая.
Попросив всех садиться за стол, я поднялась наверх и постучалась в комнату под самым чердаком: Тюльпана была единственной, кто выбрал жить на третьем этаже. Раньше, даже во времена моей семьи, эта часть дома пустовала. Я мысленно поблагодарила Тюльпану за ее выбор: хотя бы у нее мне не придется скорбеть по предыдущему хозяину спальни и вспоминать мрачное детство.
— Тюльпана, — позвала я, распахнув дверь, когда разрешения войти так и не последовало. — Все уже собрались внизу...
— И что?
Она сидела на высоком многослойном матрасе под балдахином, подогнув ноги и раскинув на коленях книгу, обтянутую коричневой коже. С павлиньего пера, зажатого в ее пальцах, капали красные чернила. Лишь когда Тюльпана лизнула кончик указательного пальца, я поняла, что то вовсе не чернила стоят в склянке возле ее постели, а кровь. Поморщившись, но не став придавать этим причудам значения, я огляделась: несмотря на то, что у Тюльпаны было время на распаковку вещей, чемоданы стояли нетронутыми. Ими была заставлена почти вся спальня, помпезная и холодная, как ее новая владелица.
Одетая в тот же черный топ с тонкими бретельками, в котором она приехала, Тюльпана запрокинула голову и вздернула одну бровь.
— Ты так и будешь здесь стоять? Я не голодна, спасибо.
Мое терпение начинало трещать по швам.
— Сегодня Остара, — напомнила я то, что твердила всем вокруг каждые полчаса, пытаясь донести всего одну простую мысль: — В Остару принято собираться вместе и чествовать начало весны. Быть дружелюбными. Делиться. То, как ты проведешь этот день, определяет, какие плоды принесет год — сладкие или горькие...
— Этому учат маленьких ведьм в ковене Шамплейн? — спросила Тюльпана с откровенной издевкой и захлопнула книгу, что, по-видимому, была ее дневником. — Если не отпразднуешь Остару как следует, то ты обречен? И язык еще небось отсохнет, да? Глупости. Какой толк в ритуалах и магии, если они не приносят ощутимого результата?
— Это называемся символизм, — ответила я, с натиском держа взгляд Тюльпаны. — Мне на самом деле плевать, для чего придумали Остару и почему ее нужно отмечать. Я просто знаю, что мы должны это сделать. Нам надо узнать друг друга лучше... Мы теперь связаны, забыла?
Я ткнула двумя пальцами себе в сердце, туда, где ощутила силу Тюльпаны впервые, когда Аврора подарила ее мне, как сломанную игрушку. Будто вспомнив то же самое тяжелое чувство в груди, похожее на удар, Тюльпана растерла пальцами ребра.
— Я выполню свою часть сделки, — сказала она. — Научу тебя тому, что знаю, и помогу одолеть Ферн. Но я не обязана притворяться, что уважаю тебя и твои абсурдные традиции. Я часть твоего ковена, но я не твоя подружка.
— И слава Богу, — театрально перекрестилась я. — Но на Остару ты спуститься обязана. Я все равно не оставлю тебя в покое, пока ты не пойдешь. Проще отмучиться один час, чем терпеть меня всю ночь, не находишь?
Тюльпана измученно застонала, но, кажется, мой довод прозвучал убедительно. Она нерасторопно слезла с постели и уже собиралась последовать за мной из спальни, как я жестом остановила ее, кивая на гардероб.
— Ты должна переодеться во что-нибудь белое...
— Нет.
— Ну ладно.
Решив, что одного спора за день с ней хватит, я отошла в сторону и молча пропустила ее.
— Ненавижу белый цвет, — поведала она, когда мы спускались. — Во многих странах это цвет траура, ты знала? В Англии его носили овдовевшие королевы, а на Экваторе охотники за головами выкрашивали лица в белый цвет, называя это «ликом ужаса». Так себе выбор палитры для Остары, в общем.
Я мельком глянула на свою тунику. Летящая и мерцающая, сотканная вручную из-за сатина, она уж точно не ассоциировалась у меня с похоронами и смертью. Дом, в котором мы жили, имел с этим куда больше общего, чем какой-то цвет.
— А какими дарами ты владеешь? — поинтересовалась я, обнаружив, что и представления не имею, чему конкретно Тюльпана намерена обучать меня.
— Всеми.
— Что значит «всеми»?
Тюльпана резко остановилась, спустившись с лестницы. Несмотря на то, что я стояла на пару ступеней выше нее, я почувствовала себя маленькой и ничтожной, когда она ответила:
— Аврора долгие годы скрывала от меня, что мне предначертано стать следующей Верховной ведьмой. Из страха, что однажды я пойму это сама и захочу отвоевать свое законное место, она почти не обучала меня. Пришлось осваивать магию самостоятельно, по книгам... Лишь когда мне удалось сотворить свое первое заклятие, я вдруг осознала, что заурядная ведьма не способна на такое. Я пришла к ней, но Аврора только рассмеялась. «И ты думаешь, освоить восемь даров достаточно, чтобы ты стала достойна меня? Расти, девочка. Еще не скоро придет тот день, когда я буду готова уйти и уступить тебе», — Тюльпана мастерски изобразила ее голос. — Так что да, я владею каждым из восьми даров, но, как видишь, проку от этого никакого, — Она растерла запястья, на которых белели шрамы от железных оков. — Я научу тебя каждому из них, если попросишь, но от Ферн тебя это не спасет.
Она направилась к гостиной, откуда доносился хор голосов, оставив меня стоять на лестнице в замешательстве: то было искреннее признание или завуалированное запугивание?
Восемь, черт возьми, даров!
— Все в порядке? — спросил шепотом Коул, когда я заняла место рядом с ним.
Накрыв его руку своей, лежащей поверх скатерти, я кивнула. Тюльпана села между Зои и Исааком на самом углу, а затем с отстраненным видом наложила себе в тарелку горсть салата и печеной картошки.
Дальше все пошло как по маслу. В конце концов, этот урок я усвоила еще в детстве — вкусная еда сплачивает. Когда все заняты угощениями и мыслями о том, как бы отщипнуть от лосося самый мясистый кусок, некогда найти время для ссоры.
— Откуда ты взял столько клубничного вина? — спросила я, заметив в углу целый ящик одинаковых бутылок, первую из которых Диего уже откупорил щелчком пальцев и разлил по бокалам.
— Купил на рынке по пути в Вермонт. Слышал, в ковене Шамплейн как раз варят клубничное вино в Остару.
Я сделала маленький глоток и замычала от удовольствия вместе с остальными. Даже Коул пригубил пол рюмки, настолько вкусным это вино оказалось — но больше не стал, еще помня свою уязвимость и к безалкогольному пиву.
— Хм, верно. Но откуда ты знаешь о наших традициях?
— Я знаю о традициях большинства ковенов мира. Верховный, под присмотром которого я рос, был помешан на истории колдовства. Каждый наш урок сводился к изучению ведьмовских культов.
— Погоди, ты рос в ковене? — Я нахмурилась, и Диего подлил еще вина мне в кубок. Увенчанный драгоценными камнями и золотом, он раньше принадлежал Виктории. Удивительно, как она выносила в пальцах такую тяжесть — из-за обилия рубинов его было сложно даже оторвать от стола. — Как же ты стал неприкаянным?
— Сбежал, — Диего сверкнул улыбкой. — Я сирота. В семь лет меня усыновила семья людей, но я был нужен им только ради того, чтобы помогал по хозяйству с еще пятерыми приемышами. Я решил, что жить на улицах всяко лучше, чем в качестве бесплатного чернорабочего. Магия пробудилась во мне рано, так что я легко пережил голод, пока не закрепился в чикагской банде. А к концу Второй мировой, когда от Аль Капоне, Мура и всех подобных им уже ничего не осталось, меня подобрал ковен на границе с Мексиканским заливом. Микаэлл был добр ко мне, но... — Диего топнул ногой, и едва я успела застать угрюмую тень на его лицо, как то вновь разгладилось и просияло. — Что было, то прошло! Кому еще вина?
— Аль Капоне?! Стэнли Мур?! Ты говоришь о гангстерах? — вырвалось у Сэма вслух. Похоже это было единственное, что он услышал. — Они ведь жили еще в двадцатые! Обалдеть, какой ты, оказывается, старпер.
Мы рассмеялись, а Зои покрылась пятнами морковного румянца, решив умолчать о том, что ее детство тоже пришлось на те же годы. Тишина, прежде висящая за столом, уступила место праздной болтовне. Ребята начали обсуждать рецепт рыбы, а потом переключились на споры о любимых кинофильмах. В какой-то момент, пока я набивала щеки закусками, Зои решила перенять инициативу и взялась за рассказ о том, где мы с ней успели побывать побывали за последний месяц.
Нью-Джерси. Детройт. Мичиган. Даже Лас-Вегас. Игнорируя мое возмущенное мычание, она не поленилась упомянуть даже о том, как несколько неприкаянных сами отказали мне. В конце концов рассказ добрался до нашей встречи с Диего: тот улыбался, размахивая вилкой в знак согласия со всем, что слышал, а затем и сам в красках передал нашу драку в Дуаде. Коулу это не понравилось: ни то, какую несдержанность я тогда проявила, ни то, как Диего флиртовал со мной. А делал он это даже сейчас, прямо за столом, не забывая подмигивать и фыркать от смеха. Переносица Коула нервно дергалась каждую секунду. Он даже отказался от рыбы, когда я предложила ему помочь и покормить его, чтобы он нечаянно не проткнул себе щеку вилкой, как в прошлый раз.
Дослушав до момента, когда я натравила на Диего сумеречное чудовище, Исаак поперхнулся и подметил, что не видел такого заклятия в гримуаре Виктории, который я дала ему почитать. Мне повезло, что в этот момент Сэм опрокинул на себя противень с бульоном и прервал разговор своим бурным сквернословием. Руки предательски зачесались там, где Шепот отравил их. Сложно было не заметить, с каким снисхождением посмотрела на меня Тюльпана в этот момент, безмолвно поглощая картошку и не забывая глумиться.
Но она веселилась ровно до тех пор, пока не пришел черед нашей с ней истории.
— Ну и какого это, кстати, — подала голос Зои, когда я закончила «повесть о чердаке». — Быть дочерью самой известной сучки колдовского мира?
Сэм подавился, только-только очистив свою замызганную рубашку от бульона. Очевидно, Тюльпана успела основательно допечь Зои, пока они были в пути до Шамплейн, раз та даже не чуралась столь резких слов.
— Лучше, чем быть десятой дочерью Мари Лаво и зарабатывать в гадальном шатре на цыганские платки, — невозмутимо ответила та, кивнув на ее пеструю красную подвязку для волос, контрастно выделяющуюся на фоне такой же расклешенной белой туники, как и у меня.
Зои что-то заворчала себе под нос, уже нависая над Тюльпаной, перешедшей к поеданию пудинга десертной ложкой. Лишь Диего вся эта ситуация забавляла: откупорив следующую бутылку клубничного вина, он пританцовывал на стуле под музыку, доносящуюся из динамика радио с кухни.
— Кажется, можно переходить к ритуальной части, раз мы все сыты, — воскликнула я и вскочила из-за стола, почуяв, что дело запахло жаренным. — Очаг ведь уже готов?
— Да, моя Верховная, — усмехнулся Диего, и, судя по раздавшемуся скрипу зубов, Коул снова был не в восторге.
Я дернула его за локоть, ведя в смежную гостиную к камину и цветочному букету, который Диего насобирал еще утром из разномастных весенних цветов. Тюльпана осталась сидеть на месте, даже когда мы все уже собрались в полукруг у огня, по очереди разорив вазу и взяв себе по стеблю. Мне достался яркий желтый подсолнух, а Коулу — связка ненавистных им васильков. Он поднес их к носу и, понюхав, чихнул.
— Я не буду в этом участвовать, — сказала Тюльпана, сложив руки на груди, когда все обернулись, выжидая, когда она присоединится. — Сжигать цветы, чтобы... Что? Попрощаться с чем-то плохим из ушедшего года, да? Будто бы это поможет забыть все то дерьмо, что с вами приключилось.
— Ну да, это ведь не так круто, как мужиков в жертву приносить ради крови и молодильных яблок, — съязвила Зои в ответ.
Я вздохнула, массируя пальцами виски. Боже, почему это так сложно? Как у моей мамы только хватило сил объединять под одной крышей столько разобщенных и не похожих друг на друга людей? Почему же у меня не получается?
— Лично мы все не прочь поучаствовать, — ответил вместо меня Коул, за что я была безгранично ему признательна. Он ласково прошелся пальцами вдоль моего позвоночника, разгоняя напряжение и усталость, скопившиеся в мышцах за столь долгий день. — Я даже придумал, с чем именно хотел бы проститься... Хотя это не такая уж тайна, наверно.
Тюльпана накручивала на указательный палец локон непослушных белых волос, но со стула так и не сдвинулась. Аметистовые глаза буравили меня, испытывая: Верховная я или нет? Диего уже делал так в баре. Ее бессмысленная подростковая строптивость не должна было остаться безнаказанной.
Но едва я подалась к Тюльпане всем телом, чтобы взяться за его воспитание, как Коул обвил рукой мою талию, притягивая к своему боку. Ему даже не нужно было видеть меня, чтобы почувствовать: я на пределе. И не столько из-за характера Тюльпаны, сколько из-за того, что все разваливалось на кусочки.
Я бросила тоскливый взгляд на огонь в камине и вздохнула, вспоминая, как мы проводили этот ритуал с мамой. Желтый подсолнух начал увядать в руке.
— Без меня. Катитесь к Баалу со своими торжествами, — буркнула Тюльпана и, схватив со стола горшочек с печенной картошкой, юркнула в арку и скрылась из виду.
— Ну и хорошо, что она свалила, — вставила свои пять центов Зои, заметно повеселев и приободрившись, когда нас осталось всего шестеро. — От ее дешёвых духов из масс-маркета уже голова трещит! Мы и без нее справимся, да, Одри?
— Я бы хотел начать первым, — Диего вдруг выступил вперед, держа в руках изящную орхидею с бирюзовыми прожилками под стать цвету его волос. — Или ритуал должна начать Верховная?
— Нет, — Я выдавила слабую улыбку. — Верховная заканчивает, а не начинает. Прошу.
Он кивнул, сделавшись серьезным, как никогда прежде. До начала ритуального сжигания нужно было начертить солевой круг перед очагом и призывать Матерь с Отцом, но в этот раз я отмахнулась от чрезмерного официоза и атрибутики. Главное сейчас — выплеснуть то, что лежало на душе, и я больше не могла ждать.
Диего подступился к камину и, задумчиво взглянув на цветок, бросил его в огонь.
— Один — для веселья и радости. К пыли пыль, весна за зимою, — прошептал он на одном дыхании, прикрыв глаза. — Я расстаюсь с прошлым неприкаянного и Микаэллом Де'Трастом.
Мне стало любопытно, что такого сделал Диего его бывший Верховный, но сейчас было не время для расспросов. Он молча проследил за тем, как догорает его орхидея, превращаясь в прекрасное ничто, а затем вернулся в полукруг.
Следующей вышла Зои.
— Второй — прогнать печаль. К пыли пыль, весна за зимою, — Она подкинула в камин тонкую веточку вербены, рассыпающуюся как пух. Отблески искр плясали на темно-оливковой коже, пока она смотрела, как ту съедают языки пламени, такие же янтарные, как ее глаза. — Я прощаюсь с лавкой Саламандры и враждой между мной и Рафаэлем.
Сэм переступил с ноги на ногу, когда Зои, вернувшись, подтолкнула его в бок. Он бросил панический взгляд на красную астру в своей ладони, а затем на очаг, даже не представляя, что ему говорить. Зои умиленно улыбнулась и привстала на носочки, дотягиваясь до его уха и что-то шепча.
Кадык Сэма нервно дернулся, но, собравшись с духом, он неуверенно выступил вперед.
— Третий — прогнать бесполезный гнев. К пыли... Э-э... Что-то там я забыл, — пробормотал он невнятно и наотмашь швырнул астру в огонь, даже не взглянув на нее. — Я расстаюсь с самим собой. С тем, каким был раньше. И с Гвендолин Дрейк тоже.
Он просеменил до Зои и обнял ее, приняв самый мужественный и хладнокровный вид, на какой только был способен, красный до корней волос. Я хихикнула в сжатый кулак, польщенная тем, что Сэм вообще принял во всем этом участие. Отношения с Зои влияли на него поистине благотворно: всего пару месяцев, как его полюбила ведьма, а Сэм уже стал практиковать наши колдовские штучки.
Исаак, стоя по другую сторону от меня, испустил шумный вздох. В единственной руке он держал дивную белую розу — любимый цветок моей матери. Пальцы его дрожали, но уже не от диббука или болезни, а от слез.
— Четвертый — взрастить семена. К пыли пыль, весна за зимою, — прошептал он, и огонь отражался в его очках, лежащих практически на кончике носа. Скрепя сердце, он подставил нежные кремовые лепестки под жар камина, и те начали тлеть вместе с воспоминаниями, от которых его небритые щеки сделались мокрыми и солеными. — Прощай, Виктория Дефо, любовь моя.
Треск очага убаюкивал ноющее сердце, но недостаточно. Я взяла отца за руку, когда он снова встал рядом. Он не смотрел на меня, прикованный к белой розе, сгорающий у него на глазах, как когда-то сгорала от рака Виктория на глазах моих.
Коул отделился от моего плеча и шагнул к камину тоже, ведомый его жаром и треском.
— Пятый — окрепнуть надолго. К пыли пыль, весна за зимою, — Остановившись аккурат перед очагом без чей-либо помощи, Коул протянул руку и сбросил в него васильки. — Я расстаюсь со своей слабостью.
Он покачнулся, и Сэм поймал его под поясницу, чтобы помочь найти свое место возле меня. Очевидно, Исаак посвятил Коула в ритуал Остары, потому что я сделать этого не успела. Крайне довольный собой, он улыбнулся, когда я мимолетно скользнула губами по его скуле, проходя мимо к огню.
— Шестой — темные дни теперь ушли. К пыли пыль, весна за зимою, — Я смяла подсолнух, раскрошила в пальцах, и, зажмурившись, бросила туда же, где уже обратился в пепел весь букет Остары: — Прощай, мое прошлое, вся моя боль и беспомощность. Здравствуй, моя сила с весною и благодатью. Да будет так!
Все вместе мы дождались, когда листья и зелень окончательно смешаются с углями и оставят в память о себе лишь аромат тлеющих трав. А затем, улыбнувшись друг другу, все вернулись к столу.
— У меня на тебя свои планы, — промурлыкала я Коулу на ухо, придержав его за рукав сатиновой рубашке, когда он уже садился. — Нам нужно наверх. Или ты еще не наелся?
— Наелся, — выпалил Коул, едва дослушав, и тут же забыл о подносе с шоколадным тортом, который вынесла с кухни Зои. — Идем!
Его бурная реакция согрела мне сердце. Я протащила его через весь зал, а затем утянула с собою наверх до того, как кто-то успел обратить на нас внимание.
Коул то и дело спотыкался на лестнице, из-за чего подъем на третий этаж занял больше времени, чем я рассчитывала. Но здесь, кроме Тюльпаны, нас точно никто не мог потревожить: любые звуки поглощались дубовыми панелями на стенах и извилистыми коридорами. Добравшись до ванной комнаты, которая раньше предназначалась лишь для Верховных ведьм и ритуальных купаний, я закрыла за нами дверь запечатывающим заклятием, чтобы точно оградить нас от незваных гостей.
В глубине комнаты, выложенной изумрудной мозаикой с цветочной лепниной под потолком, стояла ванна из литьевого мрамора на четырех золотых ножках. Над ней распростерлось окно с витражным рисунком пестрой колибри. Здесь было холодно и темно, и я на ощупь склонилась под раковиной, вынимая из тумбы свечи. Маленьких и округлые я вставила в жирандоль, а пеньковые с двумя фетилями расставила по всей ванне. Когда свечами, пахнущими ванилью и кардамоном, были усеяны даже бортики ванны и каменный подоконник, я оглядела уютное убранство и прошептала:
— Fehu.
Они вспыхнули в то же мгновение, и ванную комнату озарило уютное желтое свечение. Все это время Коул стоял у двери, не задавая вопросов, и прислушивался к моим шагам, пока я порхала то тут, то там, подготавливая своеобразный «алтарь». Крутанув бронзовые вентили и пустив струю горячей воды, я добавила на дно ванны несколько капель сандалового масла и толченные цветки ворожеи.
— И что ты делаешь? — наконец-то подал голос Коул, склонив голову на бок.
— У Остары много традиций, — начала я, опустившись перед наполняющейся ванной на колени, и втянула в себя ароматный пар, поднимающийся от воды. — Но у всех одна цель — очищение. Сначала уборка и прощание со старым, а потом омовение. Обычно юноши моют девушек — это сулит плодотворный год...
— То есть мне надо помыть тебя? — быстро смекнул Коул, поведя бровью, и его лицо озарила мальчишеская улыбка. — Ну, уж это я могу.
Я повернулась к Коулу лицом и медленно стянула с себя тунику, жалея, что он не видит, как я обнажаю свое тело для него. Зато Коул слышал это по шороху ткани: та упала к моим ногам, и он облизнул пересохшие губы, покачнувшись на встречу шелесту. На встречу ко мне.
Освободившись следом и от белья, я переступила ворох одежды на полу и подошла к Коулу. Прижалась к нему вплотную, чтобы он ощутил каждый изгиб моей фигуры не только руками, но и всем остальным телом.
— Ты тоже должен раздеться, — прошептала я, глядя ему в глаза. В полумраке и сиянии свечей они светились серебром, как два лунных блюдца. — Мы немного изменим ритуал.
Коул не стал возражать. Он быстро избавился от сатиновой рубашки, а затем расстегнул брюки, которые я тут же дернула вниз за карманы, чтобы помочь ему. Прислонившись к моему лбу своим, Коул тяжело дышал не в губы, но соблюдал целомудренную дистанцию. Даже не целовал — только делал, что я велела. Как и всегда.
Когда руки Коула легли мне на бедра, приятный спазм внизу живота едва не заставил меня забыть о ритуале. Но, вернув самоконтроль и пересилив инстинкт, я потянула его к ванне, уже набравшейся до краев.
— Я тебя чувствую, — вдруг сказал Коул, и я взглянула на черную полосу, окольцовывающую его запястье.
Она светилась, как не светилась с того самого дня, когда Ферн лишила его зрения. Оранжевая, почти огненная, метка пульсировала в такт моему сердцебиению. Спину захлестнули мурашки, когда Коул поцеловал меня в губы, не стерпев, и это прикосновение отдалось внутри с удвоенной силой — мои и его ощущения, звучащие в унисон.
— Не торопись, — хрипло промычала я не то ему, не то самой себе, и перешагнула через бортик ванны, погружаясь в бурлящий жар воды и ароматного масла.
Коул неуклюже забрался следом и сел позади меня так, чтобы я могла лечь спиной ему на грудь, устроившись между его коленей. Это было истинное блаженство после нескончаемых переездов. Теперь, будучи дома, осыпаемая поцелуями Коула, когда он убрал в сторону мои волосы и ткнулся носом мне в шею, я впервые за месяц чувствовала себя не только свежей, но и счастливой.
От пара его локоны завились еще пуще прежнего, тугие и жесткие, как пружинки. Выдавив на ладонь немного ромашкового шампуня, я расчесала и вспенила их пальцами, загнув назад руку. В отражении вентилей было видно, как блаженно Коул сомкнул ресницы, почти урча под моими прикосновениями. Оттого я лишь сильнее удивилась, когда он внезапно перехватил мою руку, остановив.
— Это я должен омывать тебя, разве нет?
Я хмыкнула, послушно отодвигаясь, чтобы дать Коулу больше простора и возможность откупорить душистый гель. Когда он начал втирать его в мои плечи, я застонала и невольно устыдилась этого, закусив нижнюю губу. Коул рассыпался глухим смехом.
— Кажется, тебе нравится. Надо устраивать почаще такие... ритуалы.
Я заерзала, чувствуя поясницей, как что-то твердое норовит проткнуть меня насквозь, и ухмыльнулась тоже.
— Не могу с этим не согласиться.
Коул справлялся со мной и мытьем на удивление ловко, чудом ориентируясь в залежах тюбиков, что стояли на деревянном столике рядом со свечами. Он даже ни разу не подпалил над свечей мочалку, когда случайно нащупал ее рядом с лимонным мылом и решил опробовать на мне и моих затвердевших мышцах. Я, податливая любым его манипуляциям, послушно придержала на затылке мокрые волосы, чтобы они не мешали ему бережно тереть мне спину.
В какой-то момент его руки принялись массажировать мои, но остановились. Я расслабленно приоткрыла глаза и вдруг вспомнила о черных венах, что тянулись по ним от запястий до локтей. Коул будто почувствовал их: я с замиранием сердца увидела, как он хмурится, щупая мои руки, изучая пальцами, будто пытаясь что-то понять. Неужели его охотничья чуйка указывала ему и на это?
— Как думаешь, почему Ферн до сих пор не напала? — решила завести разговор я, чтобы отвлечь его.
Коул пришёл в себя и наконец-то отпустил мои руки, вернувшись к моей намыленной спине.
— Может, набирается сил. Или не может пройти через чары леса и Нимуэ...
— Наверно. Главное, что она отстала от Берлингтона, и все улеглось.
— Не совсем, — Коул опустил мочалку в воду, помрачнев. — Вчера по телевизору показывали репортаж из Юты. В Ривер-Хейтс нашли первое тело, изуродованное так же, как у нас... Боюсь, Ферн добралась и до Скалистых гор.
Я резко погрузилась в воду, чтобы смыть с себя мыло, и села. Пальцы рефлекторно потянулись к шеи, пытаясь нащупать Вестники Даров, чтобы унять волну тревоги за пересчетом драгоценных жемчужин. Но все, что я там нашла — это пустоту, которую до сих пор не могла себе простить.
— Ты остановишь ее, — приободрил меня Коул, собрав мои волосы в кулак, чтобы прижаться губами к уху.
— И верну тебе зрение, — кивнула я. — Сегодня Тюльпана сказала, что владеет всеми восемью дарами. Значит, исцелением тоже... Она научит меня, — Я привстала и развернулась в тесной ванне так, чтобы сесть к Коулу лицом к лицу. — А потом я сама найду Ферн и...
— Надеюсь, на тот момент она будет уже не в Юте. Это самый религиозный штат США, — пробормотал Коул, опустив глаза к воде с мыльными белыми разводами. — На этой территории нет ни одного ковена. И ведьмы там не живут. Диего рассказывал.
— А у вас с Диего, я смотрю, уже броманс, — сощурилась я, и румянец, цветущий от тепла на щеках Коула, стал почти свекольным.
— Броманс?.. Что такое броманс?
— То, что часто перетекает в полноценный роман во всяких девчачьих книжонках.
Коул скривился и заглушил поцелуем мой издевательский смех, схватив за затылок. Удушающие мысли о Ферн и предначертанной мне судьбе отступили. А воск, шипя, скатывался со свечей и капал на холодный гранитный пол. Вода в ванне начала остывать, но мы оба не заметили этого, слишком увлекшись друг другом. Даже если бы она сделалась ледяной, я бы все равно не пожелала выбираться наружу. Вот бы остаться здесь навсегда — только я и Коул. Почему нет такого заклинания, что остановило бы время?
— Ты так и не ответил на вопрос, — прохрипела я ему в губы, которые ласкала кончиком языка, проходясь пальцами по острой линии челюсти. — Насколько сильно ты соскучился по мне?
На груди Коула блестели капли воды. Его тело было скрыто под ее толщиной, но та просвечивалась, открывая моему взгляду тугие мышцы и плоский очерченный живот с дорожкой волос, уходящих вниз. Там же удобно устроилась я, взобравшись сверху Коула и оседлав его бедра. Даже служба в полиции не успела оставить на его коже столько шрамов, сколько оставила всего пара встреч с моей родней. Под ключицей виднелось перекрестие двух розовых полос — отметины от когтей дибукка-Исаака, когда он рвал его в клочья внутри горы Кливленд. Я с благодарностью поцеловала этот шрам, и Коул потерся о мою щеку носом, после чего опустил голову и сдвинул губы вдоль шеи, спускаясь к груди, до которой не доходила вода.
Я вздрогнула, и метка на его запястье вновь вспыхнула.
— Я покажу тебе, насколько, — ответил он, приподнимая меня за ягодицы, чтобы затем опустить и заполнить своим теплом.
И он действительно показал. А потом еще раз и еще. Кажется, он делал это до самой полуночи.
Уже когда Коул спал под пуховым одеялом, все еще влажный после ванны, из которой нам едва хватило сил выбраться и доползти до постели, я свесила с кровати ноги и оделась. Это было неприлично — вот так исчезнуть со своим атташе посередине праздника, и я не смогла бы уснуть, пока не убедилась, что все прошло гладко.
Бросив белую тунику в корзину для белья и завернувшись в шелковый халат, я тихонько вышла из спальни Коула и спустилась вниз.
В гостиной было уже тихо. Похоже, все мирно разошлись по своим комнатам давным-давно. На прибранном столе, заправленной чистой розовой скатертью, остались лишь несколько накрытых блюд. Вся посуда была перемыта и разложена по своим местам. О минувшей Остаре напоминал лишь запах мяты и лимона, доносящийся из углов комнаты, и потрескивание догорающего камина. Удовлетворенная воцарившимся в доме покоем, я облегченно вздохнула и развернулась на пятках, чтобы вернуться к лестнице.
«В белую простынь тебя обрядят, от уха до уха, с макушки до пят».
По спине стек липкий мороз, будто кто-то вывернул охапку снега мне за шиворот. Я остановилась перед высоким створчатым окном, расписанным на французский манер, и вгляделась в ночь, проглотившую лес и берег Шамплейн.
«В гроб деревянный тебя упекут, сверху положат камни и грунт».
Эта мелодия текла откуда-то извне, неуловимая и призрачная. Слова доносились так отчетливо, будто кто-то пел их прямо мне на ухо.
Золотой браслет на руке завибрировал.
— Что за...
Гримы рвались наружу, как свора диких псов. Украшение почти обожгло меня, раскалившись. Я вспомнила ворчание Сэма о том, как он не мог уснуть, ворочаясь с бока на бок из-за этой вибрации, которая начиналась ровно после заката. Похоже, он не обманул: браслет и впрямь ожил, бился в неистовстве, норовя порваться. Гримы будто откликались на зов, который я не понимала.
Но, может, который мне смогут объяснить они?
— Ладно, я ломаю печать, что сдерживает вас. Покажитесь!
Браслет замер, успокоившись, и по моим пальцам заструилась черная дымка. Она укрыла туманом весь пол, а затем обрела форму. Показались три взъерошенных кота со связанными хвостами и светящимися глазами, налитыми кровью.
— Ну наконец-то! — запищал Блуд, принявшись тереться зудящей спиной о ножку табурета. — Как тесно в этой дешевой бижутерии! Ох, мы так исхудали... У тебя сердца нет, Верховная!
— Вы сами в том виноваты, — припомнила я, пододвигая стул и садясь напротив. — Вы обманывали меня, притворяясь тем, кем не являетесь. Вам повезло, что мне дорог браслет, иначе я бы выкинула вас прямо в озеро!
— Но все же ты выпустила нас, — мяукнул Эго, принявшись вылизываться, что есть мочи, крутясь волчком. — Почему?
— Решила дать вам второй шанс.
«Все будет тихо во мраке могилы, но в дереве скоро появятся дыры».
Эго, Спор и Блуд одновременно вскинули морды к потолку. Я щелкнула пальцами и просияла, поймав их на этом раньше, чем они бы одернулись и сделали вид, что ничего не слышали.
— Пение! — вскрикнула я от радости. — Вы реагируете на него! Как? Я думала, оно лишь для моих ушей...
— Оно для ушей каждого, кто способен помочь, — пояснил Спор, усевшись на подоконник и дернув ушами от ветра, что вился в дом из приоткрытого окна. — Для нас в том числе.
— Что это значит?
— То, что мы и впрямь не те, кем ты нас считаешь, — усмехнулся Эго и переглянулся с двумя другими котами. Не сговариваясь, они вдруг срослись воедино, как тогда в коттедже Коула при первой нашей встрече: уродливая, долговязая тень с терновым венком, чешуйчатым хвостом и оскаленной пастью.
Я едва не опрокинулась со стула, резко отпрянув назад.
— Я и так вам верю, спасибо, — прошептала я побелевшими губами, и грозная тень распалась обратно на безобидных черных котов, удовлетворенная тем, что сумела произвести на меня впечатление. — В таком случае... Что вы такое?
— Шеду.
— Это я уже слышала. Подробнее.
Эго, Спор и Блуд (или то, что притворялось ими) хищно улыбнулись. Голос их теперь звучал иначе, обретя многогранные оттенки низкого полого тембра, похожего на пещерное эхо:
— Имя мне Монтаг, Принц Дураков, Изгнанный, но не Отчаянный, — произнес Эго.
— Я есть все, что было тебе нужно, — продолжил Блуд.
— И что нужно по сей день и будет нужно потом, — подхватил Спор.
— Сейчас я твой фамильяр. Три грима, призванные служить и защищать. Завтра я стану большим. Или меньшим. Я стану другим, как другим становится каждый, кто доживает до следующего утра.
— Я есть перемены, что грядут.
— Я есть парус, что направит тебя по их ветру.
— Я — Принц Дураков, — повторило нечто хором. — И в этот раз я выбрал тебя, так возрадуйся милости своего гения!
— Гения? — переспросила я, откидываясь на спинку стула, и нервно засмеялась. — Подожди... Вы что-то вроде моего ведьмовского ангела-хранителя, верно? И покровительствует мне существо, которое почему-то повелевает... Кем? Дураками? Хм, это как-то оскорбительно.
— Я не существо! — огрызнулись все гримы одновременно. — Я высший демон!
— Имени Монтаг нет в писаниях Гоетии. Тебя вообще нигде нет. Ты не ровня высшим, не надо вешать мне лапшу на уши!
Гримы стушевались, даже Эго, самомнение которого было непомерно огромным для размеров такого щуплого кошачьего тельца.
— Гоетия — глупый перечень глупого Соломана! Да что он знает, — фыркнул тот, пристыженно отворачиваясь.
Я вздохнула, поправляя распахнувшийся халат.
— Давайте перейдем к сути, — Коты поочередно мигнули глазами. — Если вы служите мне, то где же вы шлялись пол моей жизни, а?! Почему мы встретились только в коттедже Коула?
— У нас был отпуск.
— Что?
— Наша вечная служба утомила нас, — раздражился Блуд. — Ты прыгала по миру и не планировала заниматься колдовством всерьез, поэтому...
— Мы решили, что ты обойдешься и без нас, — продолжил Спор.
— А в детстве ты в нас не нуждалась. Твоя мать бы и не подпустила к дочери Принца Дураков. Видишь ли, мы не самый выдающийся защитник...
— Ох, правда? Ни за что бы не догадалась, — не сдержалась я.
Коты презрительно сощурились.
— Раз вы мой гений, то вы должны помогать мне?
— Должны, — неохотно признали они. — Но лишь в меру своих сил. И желаний! Ты нам не хозяйка, а мы — не слуги. Мы сторожи.
— Договорились. Просто расскажите мне, что за это за пение, и я отстану.
«Вот черви снаружи, вот черви внутри, танцуют на лбу у тебя до зари».
Как никогда вовремя, оно повторилось. Коты нахохлились, а я снова выглянула в окно и вслушалась в чарующие слова, преисполненные звенящей грустью, которую никому не было дано понять.
— Это называется песней Эхоидун, бестолковая.
То ответили вовсе не гримы, а Тюльпана, стоящая в арке гостиной со слоенной булочкой в руках. Я вскочила со стула, сконфузившись от ее появления: еще неизвестно, как долго она стояла там. Отщипнув клочок сладкого теста, она положила его себе на язык и улыбнулась, уже переодетая в пижаму и с длинным ажурным подолом.
— Ты быстрее найдешь ответ в Гугле, чем выбьешь его из этих негодников, — сказала она, указывая на гримов.
Те прижались друг к другу костлявыми боками, и я не сразу поняла, что пялятся они вовсе не на Тюльпану, а на сдобу в ее руках.
— Ох, голодные бедняжки! Так и быть, я сегодня щедрая, — Она вынула из кармана еще пару булочек и кинула им, едва не попав в меня.
Коты вмиг позабыли о нашем разговоре: набросились на тесто, шипя друг на друга за право умять добрую половину. Вскоре в сливовом повидле были все их черные морды. Поморщившись от этого зрелища, я снова обратила свой взор на Тюльпану.
«Живот твой станет зеленым совсем, и гной наружу польется как крем. На хлебец намажешь соус такой – у мертвых еды не бывает другой».
— Ты слышишь?
— Мерзкую песенку из сборника «Страшных историй»? Ага, — Она тщательно прожевала, заставляя меня сгорать от нетерпения. — Все Верховные сейчас это слышат. Обычно лишь прошедшие восхождение, узаконенные, но раз я в их числе... Песнь явно звучит очень громко. Кто-то отчаянно нуждается в помощи.
— Кто? — нахмурилась я.
— Ведьма, разумеется. Юная и без ковена, которой не на кого положиться, кроме самой себя. Она попала в беду или хочет учиться... Но скорее первый вариант.
Я прислонилась к колонне, подойдя поближе, и
потеребила пальцами пояс халата.
— Почему это называется песней Эхоидун?
— Ты не знаешь, кто такая Эхоидун? — уточнила Тюльпана насмешливо, и я осклабилась.
— Знаю, просто...
— Так звали Первую Верховную, создавшую восемь даров, которыми мы сейчас имеем счастье пользоваться. Уверена, об этом ты точно слышала. Не все знают, что Эхоидун — это имя Царицы, ставшее нарицательным. Ее магия была столь сильна, что подобный зов услышал весь мир, когда ее пленили охотники, с потомком которых ты сейчас спишь. Этим пением ведьмы зовут себе подобных, когда нуждаются в них. Иногда это случается непроизвольно, в моменты печали или опасности. Слова могут быть любыми — доносят их до тебя эмоции ведьмы, а не зазубренное заклятие. Это наш природный механизм. Мы ведь не волки-одиночки — мы рождаемся, живем и умираем в ковенах. Как ни крути, это наша врожденная потребность — быть частью чего-то большего.
Я внимательно слушала Тюльпану и впервые признала, что, невзирая на невыносимый характер, она мудрее, чем кажется. И ее мудрость ещё может сослужить мне неплохую службу.
— Значит, эта ведьма ищет ковен? И если я приглашу ее, то она пойдет?
— Если осознает, что хочет этого, то да.
— Как узнать, где ее искать? Нельзя ведь отследить ее по одному голосу... — И, судя по тому, как уничижительно посмотрела на меня Тюльпана, я поняла, что сморозила полную чепуху. — Или можно?
— Дай руку.
Я недоверчиво скосила глаза на раскрытой ладони Тюльпаны, на которой остались следы повидла. Заметив мою брезгливость, она закатила глаза и протянула другую, ту, что почище.
— Я не кусаюсь, Верховная.
Надеясь, что это действительно так, и Тюльпана не намерена проклясть меня, я приняла ее руку.
— Вслушайся. Пойми. Устремись следом. И постарайся разглядеть как можно больше деталей.
Я не успела спросить, что именно она имеет ввиду, как Тюльпана моргнула, а затем глаза ее побелели — остались только белки без зрачков.
На меня будто набросили теплое одеяло сверху — я почувствовала легкость в каждой клеточке тела, невесомость, что оторвала мой дух от пола и выбросила за пределы дома. Это напоминало ослепительный калейдоскоп: я не могла шевельнуться, а все вокруг крутилось и крутилось, как флюгер. Перед глазами словно взорвались звёзды, а затем все померкло. Тело все еще оставалось воздушным — должно быть, его теперь не было у меня вовсе. Зато картинка наконец устаканилась, и я прозрела.
— Молю Тебя, Отче Небесный, не лиши меня Твоей помощи в эту ночь. Даруй мне спокойный отдых, чтобы завтра с новыми силами я могла усердно исполнять Твою волю. Благодарю Тебя, Господи, и молю: помоги мне заслужить Твою любовь, невзирая на то, что я грешное порождение зла и прелюбодеяния.
Я судорожно вздохнула и присмотрелась к девочке, стоящей на коленях перед постелью со сложенными кувшинкой ладонями. Худая и маленькая, в старой ночной рубашке и белых носочках, она усердно молилась. На вид ей было лет тринадцать, но, заметив учебники по тригонометрии старшей школы, я с удивлением поняла, что ей уже минимум пятнадцать. Короткая стрижка по самые уши делала ее похожей на мальчика. Волосы были пшеничные и послушные, а челка падала на глаза, прикрывая и без того узкий лоб. Никаких сережек, украшений или ярких цветов — ни в одежде, ни в комнате: лишь самая необходимая мебель и черно-белые рубашки со строгими юбками, выглядывающие из открытого шкафа. Я закрутила головой, пытаясь понять, где именно нахожусь. Старая кровать, прогнувшаяся почти до пола, серые занавески и такие же серые стены, никакого телевизора или компьютера — комната была похожа на спичечную коробку. Лишь раскрытая Библия лежала на столе рядом с брошюрой «Церковь Святых последних дней».
Девочка замолчала и, взглянув на крест, висящей посреди голой стены над ее постелью, шепнула «Аминь» и забралась под одеяло.
Я подошла к ней поближе, чтобы рассмотреть причудливую россыпь веснушек на сердцевидном лице и два каре-зелёных глаза, спрятанных под челкой, когда она вдруг в упор уставилась на меня.
— Ты приведение?
Я оглянулась на дверь, ожидая увидеть там кого-то еще, но нет — девочка действительно обращалась ко мне.
— Ты меня видишь? — растерялась я, опустив взгляд на свое бесполое тело, которое на самом деле было не здесь, а далеко в Вермонте.
— Вижу, — ответила девочка, спрятавшись под одеяло до подбородка. — Кто ты? Мама говорит, что все это происки Дьявола, но... Ты на Дьявола не похожа.
— Да, потому что я и не Дьявол. Я как ты. Зови меня Одри и...
— Морган, с кем ты там разговариваешь?!
Истеричный женский визг из соседней комнаты даже меня заставил вздрогнуть. Морган засуетилась, выпрыгивая из постели и отмахиваясь от меня рукой, как от назойливой мухи, пытаясь прогнать. Она крепко зажмурилась и снова начала читать молитву, будто это могло спасти ее — не то от меня, не то от матери, которая уже начала барабанить по двери.
— Ни с кем, матушка! Я просто молюсь перед сном!
Девочка бросила на меня робкий взгляд, и в нем было гораздо больше мольбы, чем ужаса перед неизведанным. Я потянулась к ней, пытаясь задержаться в этом странном доме еще на мгновение, чтобы узнать о ней побольше, но в следующую секунду меня втолкнуло обратно в родное тело.
Я распахнула глаза и отпрыгнула от Тюльпаны.
— Ну что? — спросила та. — Увидела, кто это был? Кого нам искать?
— Это ребенок. Но не только я ее видела, — Губы пересохли, и я схватила со стола графин с минеральной водой, жадно осушая его: после астральных проекций в горле саднило нещадно. — Она меня тоже.
— Что? Это невозможно...
— Для нее нет ничего невозможного.
Мы обе обернулись на гримов, скалящихся так злорадно, что сомнений не оставалось:
— Вы знаете куда больше, чем говорите, — поняла я, и судя по тому, как навострились уши всех троих, это было правдой. Они были слишком злы на меня за месячное заточение, чтобы помогать.
— Ты видела особенную ведьму, — лукаво улыбнулся Эго, виляя хвостом. — И, можешь поверить, она тебе пригодится.
— Если, конечно, тебя не опередят, — подхватил Блуд.
— Тебе нужно найти ее первой. Ведь песнь Эходуин слышат все, кто может ей помочь... — напомнил Спор.
— Поспеши, иначе будешь кусать локти до конца своих дней. Эх, если бы она родилась раньше, чем ты, я был бы сейчас с ней, а не с тобой, — фыркнул Эго, и я почти швырнула в него печенной грушей, вытащенной из блюда, как он уже исчез, растаяв дымкой.
Мы с Тюльпаной остались вдвоем: я — погруженная в себя и озадаченная, а она — как всегда равнодушная и грызущая слоеную булочку.
— Сильная ведьма, — поддакнула Тюльпана, немного поразмыслив, и слизнула с пальцев повидло. — Раз я ее тоже слышу, а она видела тебя, как в живую, то игра однозначно стоит свеч. Чем раньше ты заберешь ее в ковен, тем лучше.
— Чем раньше мы ее заберем, — поправила я Тюльпану, и та закряхтела, пытаясь выкашлять крошки от булки, угодившие не в то горло. — Это будет не так-то просто. Та ведьма, похоже, очень верит в Бога. А что твердил Бог людям на протяжении веков? Колдовство — дар Сатаны. Ее будет непросто убедить.
— Мы не убеждать ее будем, — парировала Тюльпана, на удивление быстро смирившись с тем, что я решила взять ее с собой в путешествие. — Мы ее освободим. Мне довелось пожить под гнетом фанатиков... Не просто так песнь этой девочки разносится по всем окрестностям. Не удивлюсь, если она считает себя Антихристом. Девочка страдает, а ты можешь ее спасти. Но сначала...
Тюльпана отряхнула руки и выловила из пустой вазы связку маргариток. Те были такими маленькими и тоненькими, что прятались почти на самом дне, и никто их не заметил — последний цветок, что остался.
Тюльпана покрутила маргаритки в пальцах и, поморщившись от их приторного запаха, подошла к камину.
— Седьмой — пришла светлая пора. К пыли пыль, весна за зимою, — произнесла она и бросила их в камин. — Я расстаюсь с тобою, мама, и с тем убеждением, что ты внушала мне с пеленок: я не просто достойна тебя. Я тебя превзойду.
Едва Тюльпана убрала от огня руку, как тот всколыхнулся до самой крыши, ударив во все стороны. Она закрылась от него рукой, но даже не отшатнулась, глядя сквозь просветы в пальцах на то, как пламя меняет свой цвет от желтого до зеленого, будто вместо цветов она кинула в него хлорофилл.
— Не может быть, — выдохнула я, ведь в последний раз видела такое еще десять лет назад, когда все пятьдесят ведьм собирались в этих стенах. Когда все было по правилам. Когда боги слышали нас и внимали.
Тюльпана повернулась ко мне, светясь от радости, что было редкостью само по себе.
— Этот год будет очень, — очень! — плодотворным, — усмехнулась она. — Остара приняла нашу жертву.
Ритуал был завершен.