Homeless

...

У них вошло в привычку проводить время друг с другом.

По утрам просыпаться в одной постели, которая всегда принадлежала Джису, так как её не прельщали ржавые пружины в кровати Розэ, скрипящие при каждом движении, издавая совершенно неловкие звуки во время секса. Они ужинали и спокойно коротали время после обеда, а в воскресенье всё утро проводили в постели.

Невозможно было не думать о ребёнке. Он больше не существовал в короткой, рассеянной мысли; он начал расти внутри неё, в низком вздутии живота и тошноте, которая время от времени скручивала её, как рука, сжимающая и разжимающая внутренности. Иногда она набиралась смелости рассказать Джису, но чувствовала, как слова застревали у неё в горле, словно рыбьи кости, болезненные и отказывающиеся проглатываться.

Иногда она представляла, как говорит это в тишине после секса, когда Джису вздыхает и сворачивается калачиком у неё за спиной, её грудь касается её спины, рука покоится в изгибе её тела — слова поднимались внутри неё, как приливная волна, выплескиваясь, разбиваясь о землю и складывая здания, немедленно разрушая (иногда признание было другим. Иногда вместо этого она хотела выпалить: «Я люблю тебя». Но, казалось, всё всегда заканчивалось одинаково.)

*

Это происходит, когда Розэ приходит домой немного раньше. Она находит Джису уже там, её чёрное пальто брошено на стол, где лежит её сумочка, её вещи рассыпаны небольшими организованными группами, и, хотя нет ничего необычного в том, что Реджина уже дома, когда она возвращается, звучит музыка, и сквозь неё голос Джису напевает смутно знакомую мелодию, похожий на шар золотого света, который раздаётся сквозь звуки медных кастрюль и стеклянных шкафов, бокалов для вина и белых мраморных столешниц.

Это останавливает её. Она стоит в дверях, наблюдая за медленным покачиванием бёдер Джису, когда та кружит над мисками и кастрюлями, поёт поздним вечером, останавливаясь только для того, чтобы ложкой попробовать соус, наклоняя голову, а затем хмыкая себе под нос, прежде чем она возвращается к песне, её голос взлетает высоко и громко, как птицы, парящие в небе.

И это чувство просто набухает внутри неё, любовь — она зарождается в её груди и поднимается выше и выплёскивается, как морская волна, и снова поднимается, чтобы снова разбиться о берег. Она выдыхает и вспоминает, что нужно дышать. Она не двигается, но Ким всё равно замечает её, поднимая глаза, как только она закрывает дверцу духовки.

Она не вздрагивает. Вместо этого она улыбается, и в уголках её глаз появляются нежные морщинки.

— Ты шпионила за мной, — обвиняет она, возвращаясь к разделочной доске и вытирая руки о передник.

Сердце Розэ всё ещё охвачено ощущением взлёта и падения, но она всё равно отвечает на улыбку Ддису5.

— Вовсе нет. — Она пробирается в тёплый свет кухни. Джи хмыкает и, не останавливаясь, умело режет ножом помидоры кубиками. — Ты… э-э, ты действительно хорошо поёшь.

— Вообще-то, — поправляет Джису, отправляя в рот ломтик помидора, — я очень хорошо пою.

Розэ усмехается и соглашается, запрыгивая на столешницу. Она подтягивает свою задницу до самого конца, и когда её ноги мягко ударяются о шкаф, Ким вздрагивает с сердитым взглядом.

— Слезь, — предупреждает она.

— Почему? — ухмыляется Розэ и откидывается назад, раздвигая ноги. — Тебе понравилось, когда я сидела здесь всего несколько дней назад.

Её глаза темнеют и быстро перебегают от изгиба ног к изгибу тела.

— Мгм, — ухмыляется она и постукивает пальцем по губам, испачканным красным от помидора. — Понравилось.

Она делает шаг вперёд, в её тёмных глазах светится решимость.

Тепло сразу же поднимается от её живота, распространяясь яркими пятнами красной кожи на груди. Джису беззвучна даже на каблуках и может пересечь любое расстояние всего за несколько шагов; её пальцы оставляют небольшие следы на джинсах, когда они гладят её бёдра, а затем тянутся вниз острым краем ногтей.

— Но ужин, — ахает Розэ.

— Сама начала, — бормочет Джи, и хотя духовка включена, важность этого тускнеет и ускользает, заставляя её приблизиться, чтобы заполучить поцелуй. Но вместо этого Джису дразнит её — она покусывает уголок рта, изгиб челюсти, доходя до уха, а затем ненадолго задерживается у подбородка, прежде чем вонзить зубы в нижнюю губу Розэ, втягивая её в рот, посасывая.

Этого достаточно, чтобы разжечь в ней огонь, её колени раздвигаются шире, чтобы приветствовать медленное приближение бёдер Джису, когда она чувствует, как её рот спускается по её шее. За её ухом находится уголок кожи, который Джису любит посасывать больше всего, и от этого воздух между её кожей и одеждой нагревается, её сердце быстро бьётся, пока всё, что остаётся из ощущений — это потребность, подталкивающая её ближе, ближе, ближе. Её пятки обхватывают колени Ким сзади и притягивают её плотнее, краснея от радостного смеха, который раздаётся у неё во рту.

Это важно — эти маленькие детали. Это не прикосновение доставляет то горячее, интимное удовольствие, которое распространяется по её коже, но оно приобретает всё большее значение каждый раз, когда она чувствует это, чувствует, как кончики пальцев Ким касаются её челюсти, поворачивают подбородок, заправляют волосы или потирают большим пальцем запястье.

И когда Пак запрокидывает голову назад, среди ощущений её рта — пальцы Джи, тёплые и в томатном соке, поднимающиеся по её руке и останавливающиеся на шее, рисуют тёплые круги у основания горла.

Именно это простое, интимное прикосновение вытягивает из неё всё это.

Она не слышит, как произносит это, но когда рот Джису внезапно трагически замирает, в ней поселяется страх; она чувствует, как губы Джису подёргиваются и скручиваются, прежде чем её тепло полностью исчезает, и всё, что Розэ слышит, — это тихий звук её каблуков по полу, медленно отступающих.

Открыв глаза, она смотрит на Джи и дрожит, горячее, вспыхнувшее возбуждение быстро превращается в ужас. Она наблюдает, как глаза Джису темнеют, становятся влажными, а в её голосе звучит тихая певучая нотка, которая застревает у неё в горле.

— Что? — спрашивает она и, должно быть, ненавидит свой откровенный, неровный голос, потому что, когда она снова заговаривает, она скрежещет зубами. — Что ты только что сказала?

Она не уверена. Она не уверена — слова начали складываться у неё в голове, всё настойчивее призывая вырваться, они давили и вышли из её горла, собравшись в одну острую, разрушительную мысль в её голове: я люблю тебя, я беременна, я люблю тебя, я беременна. На самом деле, это могла быть любая из них, и она не уверена, какая из них опустошила бы её больше.

— Я… мне очень жаль, — заикается она, и лицо Джису застывает, становясь каменным.

— Ты беременна.

Розэ дрожит, чувствуя, как холодное дуновение воздуха покалывает её кожу, что-то похожее на горе сжимается у неё в животе.