Холодная бездна

Я лежу на мягком матраце и вдыхаю запах маминого шампуня, исходящий от подушек. Раньше я чувствовала этот запах каждый раз, когда обнимала её.

Телефон зажат у меня между пальцев. Мама не ответила ни на один из моих звонков. Она также игнорирует мои сообщения.

Я плачу, пытаясь отвлечься на какие-то фотографии и новости в соцсетях. Должно быть, люди, выставляющие сотни своих фотографий, очень любят себя.

Я ненавижу фотографироваться. Наверное, я недостаточно люблю себя.

А любила я себя вообще хоть когда-то, если сейчас я лежу на кровати моей матери в её квартире, потому что примерно час назад приехала к ней в Миннеаполис, и тону в жалости к себе?

Очевидно, нет.

Моя мама работала в самом центре Миннеаполиса, в небольшом кафе-баре, который давно уже нуждается в отделке. После вчерашнего её спонтанного визита я решила устроить ей точно такой же сюрприз, но я сразу же пожалела об этом, как только вошла в этот чёртов бар.

Милые девушки, работающие с мамой в одной смене, наградили меня жалостливым взглядом и попросили меня самой позвонить ей. Я позвонила. Потом позвонила ещё раз, и ещё, пока не поняла, что всё это бесполезно. Тогда мне сказали, что мама взяла отпуск, хотя ещё вчера вечером уехала пораньше, оправдываясь тем, что завтра ей нужно на работу, и она хочет хорошенько отдохнуть перед сменой.

На самом деле, она не хотела отдохнуть перед работой. Она хотела отдохнуть от нас.

Чем больше меня успокаивали мамины коллеги своими обычными рабочими улыбками, тем сильнее эта мысль оглушала меня. Я смотрела на винтажные столики с витыми ножками, на барную стойку из тёмного дерева, на яркие рекламки их пиццы и пива, на залитые утренним солнцем разноцветные плитки, которыми был уложен пол, и ненавидела это миленькое - только днём - заведение с его ритмичной старой музыкой так удушающе сильно, как ненавидела, думаю, никогда и ничто. Эти девушки действительно были добры ко мне, но я так хотела, чтобы они были лгуньями, потому что я не хотела, чтобы лгуньей была моя мама.

В её квартире нет ни одной нашей фотографии. Я вообще не уверена, забирала ли она из дома, когда уходила, хоть что-нибудь, что напоминало ей о нас.

И я также абсолютно не уверена, почему именно я плачу, потому что это чертовски глупо, но я, Иисусе, ничего не могу с собой поделать. Я просто лежу и хочу поговорить с кем-нибудь, но одновременно с тем я не хочу видеть никого из живых существ, обитающих на Земле, а ещё хочу мороженое, которое мама всегда покупала, когда я была расстроена. Я не понимаю, как люди, которых ты считал самыми близкими на свете, за некоторое время могут стать едва ли не чужими. Чёрт, почему никак нельзя застраховаться от этого дерьма? И почему я вообще расстраиваюсь из-за маленькой лжи, ведь такое уже не впервой?

Встаю с кровати и вышагиваю по комнате. Я хочу разнести её к чертям собачьим, когда понимаю, что даже не похоже, что в ней кто-то живёт. Комната прибрана, но на некоторых пустующих полках виден тонкий слой пыли, да и в прикроватных тумбочках отсутствуют все те предметы, которые обязательно были бы в них, если бы мама здесь жила.

Но она здесь не живёт.

Практически пустой холодильник, минимум вещей в мамином шкафу и ванна без неисчисляемого количества склянок и баночек неизвестного происхождения.

Она здесь, блядь, не живёт.

И мне не нужно долго думать, чтобы понять, что живёт мама у своего чертового кавалера, компанию которого она предпочла, когда нужна мне была настолько сильно, насколько это вообще возможно. В день, когда прошёл ровно год со смерти Аарона.

Чтобы не разгромить все и вся, я делаю звонок одному замечательному человеку и, договорившись о встрече, выхожу на улицу.

Оживленность улиц Миннеаполиса ни в какое сравнение не идёт с тихой умиротворенностью районов Мейпл-гров, но в данный момент я была немного не в том состоянии, чтобы раздумывать об этом. Я даже сомневаюсь, смотрела ли я по сторонам, когда переходила дорогу, да и вообще непонятно каким образом я все-таки дошла до небольшой кофейни около «Таргета», где работала Венди.

Венди была именно той девушкой, о которой пишут в книгах: безбашенная, всегда готова к приключениям, смелая и открытая для новых свершений, понимающая и далеко не глупая, слушает ритмичную современную музыку и красит губы яркой помадой. Только книжки она не читает. И она намного удивительнее всех этих героинь, сошедших с книжных страниц. Венди просто... Венди. Она не стесняется быть собой, она делает то, что считает нужным, и она поистине уникальна. Во всем. Всегда.

Мы жили буквально по соседству, но почему-то в упор не замечали друг друга до окончания младших классов. Некоторые из уроков в среднем звене у нас были общими, следовательно, мы часто пересекались и сразу нашли общий язык. Мы узнавали друг друга все лучше и лучше, и даже не заметили, как стали в каком-то смысле единым целым. Ну, знаете, это когда вы одновременно говорите одни и те же вещи или же понимаете друг друга, обменявшись мимолетным взглядом. Когда вы перенимаете друг у друга некоторые привычки, фразы, и у вас появляются шутки, которые никто ни при каких обстоятельствах не поймёт. И я не скажу, что мы ни разу не ссорились, потому что, черт, споры, ссоры и недопонимания - это нормально в человеческом обществе, но в конечном итоге мы все равно мирились. И я люблю её.

Но все стало намного сложнее, когда её родители два года назад решили переехать в более перспективный город, чем наша дыра, и они приобрели квартиру здесь, в Миннеаполисе. Да, мы частенько разговаривали по телефону, ещё чаще переписывались, но мне катастрофически не хватало её первое время. Брат замечал это и старался как можно больше времени проводить со мной, затем я уже стала частью компании этих безумных хоккеистов, а потом появились дела немного важнее обычных прогулок, которые присущи всем нормальным людям моего возраста.

Я захожу в маленькое кафе и с наслаждением вдыхаю аромат свежесваренного кофе. За отполированной стойкой в фирменном фартуке стоит Венди, рассчитывая одного из покупателей. Волосы цвета тёмного шоколада собраны в небрежный хвост у неё на затылке, и некоторые выбивающиеся пряди падают её прямо на лицо, пока она худенькими ручками отсчитывает сдачу. Увидев меня, Венди приветливо улыбается своими чувственными, пухлыми губами, а после, когда клиент отворачивается и направляется к выходу с приобретенным напитком, перелезает через стойку.

Просто, черт возьми, ложится на стойку животом, как, мать его, пингвин, и чуть поерзав, перелезает через неё. И как ни в чем не бывало обнимает меня. Господи, теперь понятнее, почему мы дружим?

Посетители, которым посчастливилось увидеть это, просто в ауте.

- Эффектненько я, да? - Венди смеётся и подаёт мне стаканчик с логотипом их кофейни. Мне страшно делать глоток, потому что в прошлый раз эта безумная решила устроить микс из всех сладких сиропов, которые вообще у них есть, прямо у меня в стакане. По до сих пор непонятным ей причинам мне не понравилось.

- Сколько сиропов здесь на этот раз?

- Один. Твой любимый, карамель.

Со стоном я закатываю глаза, на что она смеётся и говорит мне, что, на самом деле, там лесной орех, который действительно нравился мне больше всех. Она зовёт парня из её смены подменить её, пока она немного перекусит и поговорит со мной.

Венди любила свою работу. Она была здесь трудоустроена официально (не то что я в «Классике»), и её рабочий день заканчивался в шесть вечера. Она любит кофе, а люди любят её, поэтому Венди была просто отличной баристой и приносила немалую выручку в общую кассу. Вот какая работа подходила ученику средней школы, а не должность обслуживающего персонала в бильярдной.

-... В общем, таким образом, я догнала, что мама у себя даже и не живёт, - заканчиваю я и отпиваю свой кофе. Венди вздыхает, доедая печёный картофель из своего контейнера, который в сумку ей заботливо положила мама.

- И она говорит вам, что работает, хотя на самом деле взяла отпуск?

- Ага.

Венди вновь испускает тяжкий вздох и приобнимает меня. Я кладу голову ей на худое и потому неудобное плечо и едва сдерживаю подступающие слезы, потому что пока я никому не рассказывала об этом, все происходящее с мамой казалось каким-то нереальным и выдуманным.

- Давай лучше поговорим о твоём свидании с Итаном.

- О, боже...

Следующие полчаса я пыталась отбиться от вопросов вроде "Куда вы пойдёте?" и "Что ты наденешь?", но все мои попытки оказались тщётными. Даже после окончания её обеденного перерыва, она умудрялась доставать меня, наливая ароматный кофе посетителям и вытирая столики. Но также комичность ситуации заключалась в том, что я не знала ответа ни на один из поставленных подругой вопросов, а время неумолимо приближалось к назначенному часу.

Венди посмотрела на часы и взвизгнула. - Уже пять! Ты точно не успеешь собраться, если прямо сейчас не повезёшь свою задницу домой. И да, кстати, мы должны придумать наше кодовое слово.

- Что? Какое кодовое слово? - Я в недоумении покосилась на неё, ожидая объяснения. Венди ответила мне таким же взглядом, будто сказала самую элементарную вещь на свете, а я настолько глупа, что не поняла этого.

- Ну, кодовое слово. На случай чрезвычайных происшествий. Мало ли, может, за этот год Итан стал маньяком или ещё кем, а ты вот доверяешь ему как слепой телёнок...

- Спасибо, я поняла.

Венди улыбается мне и подмигивает. Я рассерженно вздыхаю, но все равно улыбаюсь ей в ответ, потому что то, как безумно сильно я люблю её, действует против меня самой в подобных ситуациях. Я просто не могу злиться на неё.

- Хм, нашим кодовым словом будет «зефирка», - я готова вечно смотреть на выражение лица, с которым девушка выпалила сие гениальное предложение.

Я не выдержала и рассмеялась.

- Зефирка? Серьёзно? Ты голодная, что ли?

- Это вообще-то отличный вариант. И очень скрытный, - защищает свое предложение подруга, и я бы была намерена продолжить спор, если бы не знала, что это все равно ни к чему не приведёт. В кофейню зашёл молодой человек, которого Венди мигом помчалась обслуживать, послав мне воздушный поцелуй. Я не знаю, откуда в ней столько энергии. Серьёзно.

***

Вы никогда не задумывались над тем, как люди догадались создать плойку? Типа, как вообще одна из дам додумалась завивать свои волосы с помощью какого-то раскаленного металла?

Пока я пыталась придать волосам более-менее человеческий вид с помощью этого странного изобретения, я была полна уверенности в том, что спалю все свои патлы и дом заодно, но, к моему удивлению, все прошло без проишествий. Перед этим я около сорока минут вела переговоры по телефону с Венди, которая отпускала шуточки по поводу того, что с Итаном контрацептивы не нужны, потому что он сам гандон (она все ещё злится на него за то, что он уехал в том году), ну и конечно помогала с выбором одежды. А это было весьма кстати, потому что я даже не знаю, что Итан удумал. В итоге на мне было лёгкое платье и куртка, которые вызвали наибольшее одобрение Венди из всего моего гардероба, и вместе с этими кудрями я смотрелась уж слишком... мило.

Не хочу признавать, но мне также необходимо было поговорить с кем-то из родителей об этом. После вчерашнего нашего завтрака, провожая маму, мне почему-то казалось, что теперь всё изменится. Что отец будет реже пить, а мама - чаще контактировать со мной, но в итоге мама до сих не перезвонила и не ответила ни на одно из моих смс, отца нет дома, а я безумно нервничаю и каждые пять секунд бросаю беглый взгляд на часы. Ничего не поменялось и не поменяется. Мы остались семьёй, где, по факту, каждый из нас одинок.

Я вижу через окно, как подъезжает к дому машина, за рулём которой находится Итан. Моё возбужденное сердце пропускает удар, и я мчусь открыть дверь раньше, чем он успел в неё постучать. Он смущённо улыбается и все ещё стоит в дверях, оглядывая меня.

- Выглядишь... потрясающе, - наконец говорит он. - Но ты одета слишком легко для моего сюрприза. Впрочем, я все предусмотрел.

Итан хитро улыбается, и в его свинцово-серых глазах пляшут чертята. Это самое пугающее, притягательное и воодушевлеяющее зрелище, которое я когда-либо видела.

Я чувствовала его взгляд на себе, когда закрывала двери; я чувствовала его взгляд на себе, когда садилась в машину его отца и благодарила его за то, что он открыл мне дверь; я чувствовала его взгляд на себе, когда он занял свое место за рулём поддержанного автомобиля. Это смущало меня настолько сильно, что мне хотелось исчезнуть с пассажирского сидения, а ещё лучше вообще из штата, но одновременно с тем мне нравилось знать, что он смотрит на меня. Я не понимаю, как Итан заставляет меня испытывать столько противоречивых чувств одновременно, и я также не понимаю, почему я нахожу это интересным. Необычным. Притягательным.

И я точно уверена, что нет ни одного парня, который заставил бы меня чувствовать что-то подобное.

Итан выруливает из моего двора на улицу и настраивает радио. Все его движения такие уверенные и непринужденные, будто все, что он делает, - неимоверно простые вещи. Я восхищаюсь его точеным профилем, пока он следит за дорогой. Слежу за всеми его движениями, хотя понимаю, что выгляжу довольно глупо, так пялясь на него. Но меня это вообще ни капли не останавливает. Мне нравится видеть, как ямочка появляется на его щеке, когда он ловит меня на подглядывании, как уголки его губ приподнимаются в улыбке. Тусклый свет фонарей, освещающий пустынные улицы, проскальзывает в салон автомобиля, и делает всю обстановку ещё более романтичной и какой-то эфемерной. Блики играют на его челюсти, когда он улыбается мне, и тепло разливается у меня где-то в районе груди.

Я скоро умру от переизбытка чувств и эмоций, честное слово. Думаю, уже пора доставать телефон и писать Венди наше кодовое слово огромными жирными буквами.

Когда мы выехали на главную улицу, а по радио играла «seven nation army», Итан внезапно выругался (за что сразу же извинился) и остановил машину. Теперь-то мне стало действительно страшно.

- Я забыл, - объясняется он, расстегивая куртку и выискивая что-то во внутреннем кармане. - Забыл завязать тебе глаза.

Теперь перспектива написать Венди «ЗЕФИРКА», становится ещё более привлекательнее, чем несколькими минутами ранее.

- Что? Зачем?

- Я просто... Хотел устроить тебе сюрприз. Я понимаю, что звучит так, будто я везу резать тебя куда-то в лес, но, на самом деле, я действительно хотел сделать так, чтобы для тебя было полной неожиданностью, то куда мы едем и... - Он переводит дух, потому что всю эту тираду он произнёс на одном дыхании, а затем продолжает, смотря на меня так, будто я - единственное, что сейчас его тревожит. - Черт, просто доверься мне, пожалуйста. Обещаю, что ты вернёшься домой. И даже не по частям.

Окей, это было больше, чем просто обнадеживающе.

Что-то заставляет меня растаять от умиления, и я улыбаюсь его смущенному виду, как бы соглашаясь.

Итан глубоко вздыхает и разворачивает повязку у себя в руках. Он почему-то выключает радио, и пододвигается ко мне настолько близко, насколько это позволяет коробка передач, расположенная между нашими сидениями. Я также двигаюсь к нему навстречу и тяжело сглатываю, улавливая буквально нависшее над нами напряжение. Вроде бы, ничего такого, он просто завяжет мне глаза куском ткани, но почему-то то, что я позволяю ему это сделать, кажется мне таким огромным показателем того, что я ему доверяю, что мне становится не по себе. Черт возьми, что со мной не так? Что не так с нами обоими?

Я наклоняю голову, чтобы он мог завязать мне эту треклятую повязку на затылке, но вместо этого Итан аккуратно поднимает мой подбородок так, чтобы наши лица были на одном уровне. Его прерывистое дыхание пляшет на моей щеке и губах, а моё сердце, кажется, замерло.
Блики от фонарей с улицы падают на его мужественное лицо, и Итан кажется каким-то ненастоящим. Мне вообще кажется, что все события последних дней мне просто приснились. Потому что я настолько счастлива тому, что он здесь, рядом со мной, что не могу поверить в это.
Тем временем Итан одаривает меня таким взглядом, от которого в моем теле трепещет каждая частица, и это настолько глупое и прекрасное чувство. Его можно сравнить с фейерверками в рождественскую ночь. Они так так ярко взрываются и грохочут, прямо как моё сердце, которое вот-вот выскочит из грудной клетки, и столько сумбура в моих мыслях, что...

Я даже не до конца понимаю, что именно происходит, когда его губы касаются моих. Я чувствую его руки у себя на затылке, чувствую, как он с трепетом и благоговением целует меня, и все фейерверки взрываются вновь, с новой силой. Такие же яркие, как лихорадочный блеск его глаз, и такие же громкие, как стук наших сердец в салоне отцовского автомобиля.

Мне вдруг показалось, что не существует ни домов, в которых людей никто не ждёт, ни боли, ни разочарований, ни разрушенных надежд, ни обломков неосуществимых мечт... Будто всей той холодной бездны, в которую я добровольно шагала раз за разом, мы все, и не существовало вовсе. Будто эти фейерверки восстановили все то, что не подчинить было и самому умелому мастеру.

Мне хочется смеяться, хочется плакать, хочется кричать, но ещё больше хочется чувствовать его губы на своих как можно дольше. Видеть, слышать и ощущать эти фейерверки как можно дольше.

Хороший у него вышел сюрприз, ничего не скажешь.