Холодная бездна

Мы могли бы смотреть популярный среди подростков сериал и обсуждать его. Мы могли бы говорить о том, насколько наши музыкальные вкусы изменились за всё это время. Мы могли бы выпить чашку кофе или чая, обсуждая последние новости из нашей жизни. Но вместо этого мы лежали у меня на кровати - одетые. Наши ступни почти касались её резной спинки, а подушки были разбросаны по всей комнате. Старый ночник, подаренный мамой мне пару лет назад на Рождество, одиноко стоял на полу, осыпая потолок маленькими бледно-жёлтыми звёздами. Мы смотрели, как эти звёзды мигали, исчезая и заново появлялись, и вслух размышляли о том, почему так же не может произойти с человеком. Почему ему обязательно один раз нужно будет исчезнуть и больше не появиться. Нигде и никогда.

Наши размышления пришли в тупик. Мы не могли ответить на этот вопрос, поэтому молчали и думали о чём-то своём. Звёзды всё еще мигали над нашими головами.

- Человек жив, пока его помнят, - неожиданно прозвучал в тишине низкий, бархатистый голос Итана. - Люди никогда не исчезают из наших жизней: они остаются в памяти, воспоминаниях, в мелких деталей вроде подаренной ими мелочи или же их фотографии на каминной полке. Они никогда не исчезнут, пока ты помнишь их, Мелл.

В то Рождество, когда мама подарила мне этот ночник, мы всей семьёй сидели и битыми часами разговаривали возбуждённым полушепотом под мерцание этих звёзд. Мы радостно смеялись каждые полминуты, а ещё через полминуты плакали от умиления, потому что мама с папой рассказывали нам истории из нашего детства или же о том, как они познакомились. Так было каждое Рождество, но нам не надоедали эти рассказы, а ночник только дополнял эту атмосферу счастливых семеек из кинофильмов.

- Мы цепляемся за воспоминания, как утопающие за соломинку, - произношу я и прикрываю глаза - я больше не хотела смотреть на звёзды. - На самом деле, воспоминания - это камни, которые тянут нас на дно. А на дне они просто сваливаются на нас всей своей тяжестью, и нам нечем больше дышать. Мы умираем, Итан, если воспоминания - это всё, что у нас осталось.

Он молчал. Я слышала в тишине его глубокое дыхание и завывание ветра за окном, и все это сливалось в одну колыбельную, похожая на те, которые матери поют своим малышам, и дети чувствуют себя в безопасности, засыпая под голос мамы. Я тоже чувствовала себя в безопасности - не помню, когда в последний раз чувство умиротворения было настолько сильным во мне, как сейчас. Мы не касались, но я знала, что он лежит рядом, я чувствовала, что он здесь, со мной. У нас была эта связь, когда ты можешь с одного взгляда понять, что у человека что-то случилось, когда ваши идеи и мысли порой сходятся самым непонятным образом, когда вы можете понимать друг друга без слов, без каких-то условных знаков. Вы просто были единым целым, одним мозговым центром, идущим по жизни. В вас тысячи несхожестей и противоречий, но в конечном итоге вы всё равно были вместе против всех. Это может быть дружба, а может быть и нечто большее, но, думаю, очень важно встретить такого человека.

И ты обязательно - ну или не совсем обязательно - потеряешь его. Тебя некому будет понять, даже если ты будешь кричать о своих чувствах и эмоциях, а твои идеи для всех будут казаться глупыми, и никто их не разделит с тобой. Ну и плевать. Ты целый, неповторимый и единственный, и тебе не нужны какие-то особенные люди, чтобы жить и наслаждаться жизнью. Тебе необязательно найти "того самого" или компанию шумных веселых друзей, чтобы смеяться и чувствовать себя счастливым. Да, люди способны сотворить с нами чудеса исцеления или чего-то вроде, но после того, как они уйдут, ты не должен плыть на дно с грузом воспоминаний-булыжников. И не должен ждать новых людей, после ухода которых этих камней появится ещё больше.

Нужно уметь отпускать. Уметь любить воспоминания, а не ненавидеть их за ту боль, которую они причиняют тебе своим существованием.

Как жаль, что у меня это не выходит.

Итан поворачивается набок, ко мне лицом, приподнявшись на локте. На моей кровати в своей старой футболке с эмблемой канадской сборной по хоккею он выглядел нереальным. Он так часто снился мне после того, как уехал, что я с лёгкостью могу поверить, что и сейчас я просто сплю. Он сильно изменился: стал крепче, мужественнее, но его глаза - ох, чёрт - остались теми же. Будто налитые свинцом, они казались ещё необычнее в темноте, и я смотрела в них, повернув голову, боясь дышать.

Мы смотрели друг на друга обезумевшими глазами до тех пор, пока я не отвернулась и не уставилась в потолок. Лучше смотреть на эти дурацкие звёзды, чем...

- Представь, что ты всё забыла, - хрипло говорит он. Я чувствую, что он всё ещё смотрит на меня. - Представь, что у тебя нет никаких воспоминаний. Ни плохих, ни хороших. Просто... ничего. Что ты чувствуешь?

Я знаю, к чему он клонит. Без воспоминаний было бы в тысячу раз хуже, поэтому мы должны быть благодарны за них Богу, Аллаху, Будде или кому там ещё, и всё в подобном духе, да я и не возражаю. Но если всё-таки просто допустить такую мысль, просто представить, что нет совершенно ничего - ни посиделок всей семьёй, ни вечных споров и почти-что-драк с Аароном, то... чёрт.

- Это больно.

- Да, это больно, - слышу я в ответ. - Что бы ты делала, если бы всех забыла? Маму с отцом, даже когда они ссорились, брата и... меня? Что бы ты делала?

Я закусываю нижнюю губу, раздумывая. - Это бы уже не я была, Итан. Память пусть и ужасная штука, но она делает нас нами, думаю.

- Молодец, - шепчет Итан, ложась обратно на спину. - Урок усвоен.

Грустная улыбка трогает мои губы, а звёзды над нашими головами не устают мерцать. Исчезать и появляться вновь. Поэтично.

- Люди странные, - после некоторого молчания говорю я. - Они даже звёзды делают искусственные, а сами пишут стихи о настоящих; мы находим цветок красивым и срываем его; кричим, что нужно стать добрее, но сами только затаптываем упавших людей, которые просили о помощи. Я уже несу полный бред, но это всё кажется таким странным и непонятным порой.

- Большинство из всего того, что ты говоришь, - странно. - Я награждаю его несильным толчком в плечо и слышу его тихий смех. - Но, на самом деле, это действительно так. Мы убиваем то, что мы любим. Пытаемся спасти - или даже не пытаемся, - но всё равно в конце концов все мы что-то теряем. А потом обретаем вновь.

- Что же случилось с тобой, Итан, что в семнадцать лет такие размышления?

Он хмыкнул в темноте, и его рука нашла мою. Моя ладонь была такой маленькой по сравнению с его - шершавой и мозолистой от нескончаемых тренировок.

- А что случилось с тобой?

Я тяжело вздохнула и отвернулась от его искрящихся серебром глаз.

Его большой палец вырисовывал ленивые круги на тыльной стороне моей ладони, и от одного простого соприкосновения наших рук, мириады мурашек бесновали по моему телу. Я так скучала по нему.

Я поворачиваю голову, чтобы ещё раз посмотреть на него и убедиться, что он на самом деле лежит рядом со мной, и свет от мерцающего ночника едва касается его мужественного профиля. Итан выдерживает мой взгляд, и несколько минут мы смотрим на тени от бледно-желтых звёзд с потолка, танцующие на наших лицах.

- Где ты был? - шепчу я, когда он аккуратно заправляет выбившую прядь непослушных волос мне за ухо. - Почему ты уехал и ничего не сказал? Почему?

Мой голос предательски надламывается, но я не даю истерическим рыданиям прорваться наружу. Целый вечер мы шутили, смеялись, говорили обо всякой чепухе, и это правда помогало забыть о том, какой сегодня день, о том, сколько мы не виделись, и о том, что, возможно, каждый из нас медленно, но стремительно угасает. Так просто было не помнить об этом, пока мы говорили. Так просто было скрывать это, пока мы улыбались друг другу, но за каждой чёртовой улыбкой в этот вечер стояли горы недосказанностей, а за каждым молчанием - горечь потери. Мы просто притворялись прежними Итаном и Мелл, которыми мы были полтора в назад. А сейчас... Я не хочу больше притворяться. Я просто хочу знать, что случилось и из-за чего он уехал. Почему он кажется таким поникшим и отчаянным в те минуты, когда нет сил притворяться кем-то не собой. Просто хотела знать, но...

Он так и не ответил.

- У тебя очень холодные руки, - произносит он. - Ты замёрзла.

Он берет меня за запястья и кладёт их на свою горячую шею. Мне приятны его касания, но одновременно с тем, я хочу ударить его. И бить, пока он не скажет, почему он уехал.

Я закусываю губу и чувствую привкус железа у себя во рту. И злость на него, и отчаяние, и даже в какой-то мере понимание захлествают меня, а я ничего не могу поделать. Слишком много всего за один день, и силы остались лишь на то, чтобы просто лежать в кровати и рыдать до рассвета.

Итан прижимает меня к себе, и теперь мы ничто иное, как сплетение рук и ног на моей кровати. Я утыкаюсь головой в изгиб его вкусно пахнущей шеи и плачу, громко и навзрыд, так, как я не плакала уже давно. И не потому, что я не знаю, что происходит с ним - с нами - последний год. Я скучаю по маме, по тому, как мы пили кофе каждое утро, по тому, как мы рассказывали друг другу свои секреты, по тому, как мы были близки. Я скучаю по отцу, по его грубым, но очень смешным шуткам, по его огромной кружкой с чаем с тремя ложками сахара, по запаху сигарет от его свитера. И я так ужасно скучаю по Аарону, что боль разрастается меж рёбер и завязывается там тугим узлом, не давая вздохнуть. Я так скучаю по своей прежней жизни, где, конечно, были проблемы, но они были решаемы, потому что мы все были вместе. Я всхлипываю, пока Итан гладит меня по волосам и говорит, что все будет хорошо. Что все наладится.

- Я расскажу тебе, обязательно расскажу. Чуть позже. Слышишь? Я обещаю, что расскажу тебе все.

Я жадно хватаю ртом воздух, чтобы ответить Итану, что все хорошо, но вместо этого из моего горла вырывается всхлип. Мне хочется ударить кого-то, скорее всего, себя. Мне хочется кричать о том, как много мы потеряли за все это время. Хочется кричать, что все это - одна сплошная несправедливость. Аарон должен быть жив. Это все так чертовски несправедливо.

Кровь на моих губах смешивается со слезами. Меня пробирает дрожь, и Итан с силой прижимает меня к себе, сдавливая ребра до боли, которую я бы, наверное, заметила, не будь в том состоянии, в каком нахожусь сейчас.

Мы лежим так, пока дорожки от слез на моих щеках не иссыхают, а лицо не опухает, как у китайского пасечника. Мне было стыдно. Правда стыдно, но Итан смотрел на меня и улыбался своей милой, наивной улыбкой, и я всё дальше проваливалась в те дни, когда мы часами зависали в кафе-мороженом на углу или когда мы делили сахарную вату одну на двоих. Я хотела ещё таких же дней - таких же светлых и прекрасных, но ничего такого же не будет. Всё будет по-другому: либо хуже, либо лучше, но ничего не будет так, как раньше. 

Я пытаюсь встать, чтобы спуститься в ванну, надеясь, что после того, как умоюсь, я буду выглядеть - и чувствовать себя - лучше. Но в планы Итана это не входило: он держал меня в крепком кольце своих рук, припечатав меня к груди.

- Полежишь со мной. Пожалуйста? 

- Да, конечно. Спасибо тебе, Итан. И прости.

- Забери.

- Что?

- Забери своё "прости" обратно. Тебе не за что извиняться. Да и не передо мной точно...

- Итан, - прерываю его я.

- Что?

- Ты такой придурок, знаешь?

Он улыбается, и я просто... тыкаю в ямочку на его щеке, после чего довольно хихикаю, совсем не смущаясь под вопросительным взглядом Итана.

Случайно поднимаю взгляд к трещинам на потолке, по которым безустанно пляшут звезды, и невольно возвращаюсь в ту реальность, где тысячи мелочей напоминают о семье, которой уже нет.

- Я думала иногда, почему у них получалось без нас, а у нас без них все никак не выходило. Мы с Аароном были достаточно взрослыми, чтобы мириться с некоторыми фактами, принимать ту жизнь, которая у нас была. Аарон работал в той бильярдной, я пыталась быть прилежной ученицей и содержать хозяйство. Мы вели учёт наших доходов и расходов, старались никак не прикасаться к тому счету, который оставил нам дедушка после своей смерти. Старались быть самостоятельными, настоящими взрослыми, но, знаешь... У нас не получалось. Потому что мы были все теми же детьми, которые нуждались в совете родителей, в их внимании и заботе. Аарон делал все, что мог, но, нужно признать, что мы оба были несчастны. Мы отправляли отца на лечение, звали маму на ужин, но они разными способами избегали нас, как нежелательные багажи прошлого. Мама собрала вещи и ушла «искать себя», а папа просто ушёл в запой. Ночевал у друзей, избегал нас, и единственный бар, где он не появлялся, был «Классик», потому что там он мог встретить нас. Так мы и жили: отец пил, мама искала любви везде, где могла её найти, а мы просто не могли поверить в это. И, пожалуйста, заткни меня, потому что сама не в состоянии это сделать и наговорила столько всякого, что мне уже стыдно. И я чувствую себя какой-то пьяной, по крайней мере, я думаю, что люди чувствуют себя именно так, когда пьяны: расслабленными и свободными. И говорят без умолку.

Итан внимательно слушал мой монолог, детально изучая мое лицо, губы, которые я кусала в паузах, подбирая слова, заправлял выбившиеся пряди мне за уши и с каждой сказанной мной фразой становился все несчастнее.

- Людям необязательно быть пьяными, чтобы быть расслабленными и свободными, то есть счастливыми. Запомни это, Мелл, пожалуйста. И никогда не бойся, что тебя настигнет та же судьба, что твоих родителей. Потому что не настигнет, ведь ты - это ты, и у тебя все будет по-другому, если ты этого захочешь.

Я киваю, смаргивая слезы. Мне казалось, что Итан видит меня насквозь, читает мои мысли и чувствует весь спектр эмоций, который испытываю я. Просто я понятия не имела, как он всегда говорил именно то, что мне нужно было услышать, чтобы почувствовать себя лучше.

Итан целует меня в макушку, и я улыбаюсь в сотый раз за вечер, потому что этот вечер был проведён с ним. Он перебирает длинными пальцами мои волосы, аккуратно касаясь шеи.

- Ты должен быть дома в это время, разве нет?

- Прогоняешь? - Итан улыбается, вновь показывая ямочки. - Как быстро. Я думал, ты из терпеливых.

- Я из...

Договорить я не успеваю: входная дверь внизу щёлкает; нетвердые шаги отзываются протяжным скрипом в старых досках пола. Отец.

Словно ошпаренные, мы с Итаном вскакиваем с кровати. Он быстро и бесшумно - насколько это позволяет его медвежья грация - схватывает свою толстовку и надевает кроссовки, а за тем бросается к окну.

- Ты совсем сдурел? - шепчу я, наблюдая за тем, как этот безумный открывает окно. - Второй этаж, черт подери! Ты ведь расшибешься!

- Рыцари и не такое вытворяли ради дам, знаешь ли.

Мы оба едва сдерживаем дикий хохот, пока Итан спускается по долбанной, боже правый, трубе вниз. Дерьмо, я давно так не боялась.

Все-таки спустившись и почувствовав землю под ногами, Итан с довольной улыбкой поднимает голову к окну, где стою я, и машет рукой. Улыбаюсь и отвечаю ему тем же, думая, как вообще меня угораздило связаться с таким отбитым.

Он бежит к машине, продуманно оставленной на углу улицы, а я смотрю ему вслед с наиглупейшей улыбкой. Затем закрываю дверь на замок, чтобы отец не смог войти, если ему вдруг захочется это сделать, и пытаюсь уснуть.