34
СМИ, вечно голодные до сенсаций, ухватились за историю, как пираньи. Фотографии были размытыми, но узнаваемыми: Глеб у входа в закрытый клуб, а рядом с ним, прилипшая к его плечу, — высокая блондинка в вызывающе коротком платье. Заголовки кричали: «Pharaoh забыл про свою angel? Новая таинственная спутница!», «Кризис в отношениях? Глеб Голубин был замечен с другой девушкой!».
Правда, как это часто бывает, была куда прозаичнее. Эта «девушка» оказалась навязчивой фанаткой с деньгами и связями, которая смогла прорваться через несколько кругов охраны на закрытое индустриальное мероприятие. Увидев Глеба, она прицепилась к нему, как репей, с восторженным лепетом о том, что она его «настоящая муза» и готова на всё, чтобы заменить «ту кисейную барышню с инстаграма». Глеб, измотанный после недавнего ранения и не в духе, пытался от неё отцепиться, резко и грубо. Кадр, где она висела у него на плече, был сделан в тот момент, когда он пытался оттолкнуть её руку. Всё это длилось меньше двух минут, прежде чем его охрана мягко, но недвусмысленно выпроводил девушку прочь.
Софа видела эти фото утром за кофе. Первой её реакцией был холодный, аналитический вздох. «Подстава. Или провокация. Или идиотка». Она знала его. Знала его усталое, раздражённое выражение на том фото. Знала, что он физически не переносит таких навязчивых фанаток. Она отложила телефон и продолжила завтракать.
Но позже, когда она увидела его — он вернулся домой, мрачный и замкнутый, даже не вспомнив про инцидент, — что-то внутри неё дрогнуло. Не ревность в её чистом виде. Скорее... обида. Обида на то, что этот мусор извне, этот дешёвый скандал, коснулся их пространства. Обида на его молчание (он не считал нужным это обсуждать). И какая-то глупая, детская обида на саму возможность — что кто-то может думать, что его можно «заменить». Что её можно заменить.
Она не сказала ничего. Просто стала холоднее. Отвечала односложно. Не подходила, как обычно, чтобы снять с него куртку или просто прикоснуться. Вечером легла спать, отвернувшись к стене, оставив между ними в кровати больше пространства, чем обычно.
Глеб, конечно, заметил. Он заметил в тот же вечер. Он смотрел на её напряжённую спину, на то, как она неестественно выпрямлена, даже во сне. Он не был дураком. Он понял связь.
На следующее утро, когда Софа, молча, готовила ему тост, он подошёл к ней сзади. Не обнял. Просто встал очень близко.
— Это про вчерашние фото с той дурой? — спросил он прямо, его голос был низким, без эмоций.
Она вздрогнула, но не обернулась.
— Нет. Какие фото? — соврала она, и сама услышала фальшь в своём голосе.
— Софа, — он положил руки ей на плечи и заставил развернуться к себе. Его лицо было серьёзным. — Это был инцидент. Её уже депортировали из города по моей просьбе. Артём лично проследил. Никакой «другой девушки» нет и не было.
Она смотрела ему в грудь, не поднимая глаз.
— Мне всё равно, — солгала она во второй раз. — Это твои дела.
— Мне — нет, — сказал он тихо. — Мне не всё равно, что ты думаешь. И что ты вот так вот... отворачиваешься.
Он видел, как сжались её губы. Видел ту самую обиду, которую она пыталась скрыть. И в его глазах что-то решилось.
Он не стал уговаривать. Не стал оправдываться дальше. Он просто действовал.
Он наклонился и резко, почти грубо, поцеловал её. Не ласково. Требующе, властно, сметая всё её показное равнодушие. Она попыталась отстраниться, но его руки уже обхватили её бёдра, и он поднял её, посадив на кухонный остров. Тосты полетели на пол.
— Глеб... — попыталась она вырваться, но в её голосе уже не было силы, только сдавленное рычание.
— Молчи, — приказал он, не отрывая губ от её шеи. Его руки скользили под её халатом. — Ты думаешь, кто-то может быть на твоём месте? Ты, что ли, забыла, кто ты для меня?
Это был не любовный лепет. Это был гневный, почти яростный ритуал заявки на собственность. Он срывал с неё халат, его пальцы оставляли на её коже следы, его поцелуи были обжигающими и бесцеремонными. Это был не секс для удовольствия. Это была акция по ликвидации недопонимания. Самый примитивный, самый эффективный способ стереть ту глупую обиду, те дурацкие фотографии и всё расстояние, что она попыталась создать.
И Софа сдалась. Не потому что была слабой. Потому что его ярость, его грубая, не оставляющая сомнений потребность в ней, а не в какой-то там «фанатке», растопили лёд обиды быстрее любых слов. Она вцепилась ему в волосы, в плечи, отвечая ему той же силой, тем же немым криком: «Да, я здесь. Я твоя. И только я».
На кухонном столе, потом на полу в гостиной, потом уже в их постели — он доказывал ей это снова и снова. Без нежностей, без сантиментов. Только плоть, пот, тяжёлое дыхание и немой диалог тел, который был красноречивее любых оправданий.
Когда всё закончилось, они лежали в полной темноте, оба покрытые испариной, дыша в унисон. Он лежал на спине, она — на нём, её голова на его груди, прямо над повязкой, скрывавшей не до конца зажившее ранение. Его рука тяжело лежала у неё на спине.
— Всё ещё обижаешься? — спросил он хрипло, после долгого молчания.
Она потянулась и укусила его за подбородок. Слегка.
— Нет, — выдохнула она, и в её голосе наконец снова появилась знакомая, спокойная уверенность. — Но если ещё раз какая-то «муза» прилипнет к тебе... я не её вышвырну. Я тебе рёбра проверю. Оба.
Он рассмеялся, коротко и глухо, отчего его грудь под ней вздрогнула.
— Честно предупредила. Принял к сведению. — Он обнял её крепче. — А ты... больше не отворачивайся. Просто скажи, если что. Или, как сегодня, дай понять иначе. Мне так... нагляднее.
Она улыбнулась в темноте, прижимаясь к нему.
— Ладно, любимый. Буду иметь в виду.
Утром скандальные фото уже исчезли из всех топов. Их затмила новая новость: «Pharaoh и его angel вместе на благотворительном вечере: взгляды говорят сами за себя!». Глеб, выходя из машины, на глазах у фотографов не просто помог Софе выйти — он притянул её к себе и поцеловал так долго и так основательно, что не осталось никаких сомнений, кто здесь чья «муза».
Софа, отдышавшись, только покачала головой, но в её глазах светилось тёплое, довольное понимание. Иногда самые сложные вопросы действительно требуют самых простых, физических ответов. И он, её любимый, всегда находил самый прямой путь к решению. Даже если этот путь лежал через кухонный стол и сломанный тост.