33
Всё произошло слишком быстро, чтобы осознать. Встреча на нейтральной территории пошла не по плану. Не провал разведки, а чистая, тупая случайность — лишний свидетель, который оказался не тем, кем его считали. Раздался хлопок, негромкий, почти приглушённый. Глеб, толкая Софу за грузовик, принял удар на себя.
Это не была драма с криками и фонтанами крови. Он просто схватился за бок, под рёбра, и его лицо исказила гримаса не боли даже, а глубочайшего, яростного раздражения. «Чёрт, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — В самое нес...»
Софа действовала на автомате. Её разум отключился, включились дрель и адреналин. Она прикрыла его своим телом, вытащила пистолет, сделала несколько прицельных выстрелов в сторону движения, достала из его кармана ключи от машины (вторая копия всегда была у неё), втащила его на пассажирское сиденье и рванула с места, пока не подоспело подкрепление уехавших.
В машине пахло потом, порохом и медью. Она мчалась, не глядя на него, обеими руками вцепившись в руль, но её периферийное зрение фиксировало главное: он дышит. Хрипло, прерывисто, но дышит. Он не терял сознание. Он молчал, сжав кулаки, уставившись в лобовое стекло, и только его бледность и испарина на лбу говорили о том, насколько всё серьёзно.
— Глеб, — её собственный голос прозвучал чужим, слишком высоким. — Держись. Мы едем к Яну. Он ближе всех.
Ян — их «домашний» врач, человек без вопросов и с нужными навыками. Глеб кивнул, односложно: «Угу».
Всё остальное было кошмаром в замедленной съёмке. Приёмная Яна в подвале частной клиники. Холодный свет, запах антисептика. Как она помогла перетащить его на стол. Как Ян, спокойный и мрачный, начал резать ткань куртки. Как обнажилась рана — не огромная, но страшная своей обыденностью. Аккуратная, зияющая дырочка под ребром.
И тут в Софе что-то надломилось. Не паника. Что-то хуже. Холодная, всепроникающая трещина. Пока Ян работал, обезболивая, промывая, оценивая повреждения, она стояла у стены, в двух шагах, и смотрела, как кровь окрашивает белые салфетки. Её руки были в крови — его крови. Она чувствовала её липкую теплоту на коже.
Глеб лежал с закрытыми глазами, его лицо было серым от боли и потери крови, но он был в сознании. Он вдруг повернул голову и нашёл её взгляд.
— Софа, — его голос был хриплым шёпотом. — Успокойся. Пуля навылет. Ребро... похоже, сломало. Органы... вроде целы. Будет больно ходить, но... живой.
Он пытался её успокоить. Её. Пока у него в боку была дыра.
И именно тогда слёзы, которых не было в машине, в бою, хлынули у неё из глаз. Тихие, беззвучные, непрерывные потоки. Они текли по её лицу, оставляя белые полосы на запылённой, перепачканной коже. Она не всхлипывала, не рыдала. Она просто плакала, стоя на месте, глядя на него.
— Ты... выживешь, — сказала она, и её голос срывался на каждом слове, дрожал, но она заставляла себя говорить. Это был не вопрос. Это был приказ вселенной. Заклинание. — Ты должен. Ты... ты выживешь. Потому что... всё будет хорошо. Мы... мы просто поедем домой. Снежинка ждёт. Лилии... новые должны завтра привезти. Ты... ты же обещал. Всё будет хорошо. Просто... просто выживи. Пожалуйста.
Она повторяла это, как мантру, через слёзы, глядя ему прямо в глаза. «Всё будет хорошо». Самые бессмысленные, самые банальные слова на свете. Но в её устах они звучали как клятва, как молитва, как единственная правда, в которую она могла заставить себя верить.
Глеб смотрел на неё, и в его глазах, помимо боли, появилось что-то невероятно мягкое. Он с трудом приподнял руку, не ту, что была ближе к ране, и сделал слабый, приглашающий жест пальцами.
Она подошла, опустилась на колени у стола, чтобы быть на уровне его лица. Она взяла его протянутую руку, прижала свою щёку, мокрую от слёз, к его ладони.
— Всё будет хорошо, любимый, — прошептала она, целуя его пальцы. — Всё будет хорошо.
— Знаю, — прохрипел он, и его большой палец слабо провёл по её мокрой щеке, стирая слёзы. — С тобой... всегда так. Перестань реветь, любимка. Мешаешь Яню работать. И... самая красивая вся перепачкалась. Неприлично.
Она фыркнула сквозь слёзы, и это было что-то среднее между смехом и рыданием.
Ян, не отрываясь от работы, буркнул:
— Романтика потом. Держи его, разговаривай. Отвлекай.
И Софа держала. Держала его руку и говорила. Говорила глупости. О том, что нужно купить Снежинке новую игрушку. Что лилии, наверное, уже в пути. Что она не даст ему омлет с сахаром, пока он не поправится. Она говорила, а слёзы постепенно высыхали, оставляя на её лице солёные дорожки и твёрдую решимость в глазах.
Он выжил. Ян сделал своё дело — пуля действительно прошла навылет, сломав ребро и задев мышцы, но не задев жизненно важного. Было больно, было противно, но это было поправимо.
И когда они вернулись домой, в их тихую, пахнущую ванилью и оружием квартиру, и Глеб, бледный, но уже твёрдо стоящий на ногах, прошёлся до дивана, Софа не отпускала его ни на шаг. Она спала сидя рядом с диваном, держа его за руку. Кормила его с ложки, потому что двигать корпусом ему было больно. И каждые полчаса, ловя его взгляд, она повторяла, уже без слёз, твёрдым, спокойным голосом:
— Всё будет хорошо, любимый.
И он, закрывая глаза от усталости и боли, кивал.
— Знаю, любимка. Потому что ты здесь.
И это была не надежда. Это был факт. Самый важный факт в их жизни.