22
Вечер выдался тихим, выморочным. После дневного «недопонимания» с конкурирующей группой, которое едва не закончилось перестрелкой, в квартире витало тяжёлое, усталое напряжение. Глеб заперся в кабинете — не работать, а просто сидеть в темноте, что было его худшим признаком. Софа чувствовала это напряжение в воздухе, как запах грозы.
Она приняла душ, смывая с себя пыль и призрачную вонь пороха, который, казалось, въелся в кожу. Надела свои самые мягкие, бежевые спортивные штаны и свободный свитер того же оттенка. На лице не было ни грамма косметики, кроме увлажняющего крема. Но руки... Руки требовали действия. Ритуала.
Она взяла свой набор для маникюра и коробочку с липсингом — матовым розовым, почти точно в тон прожилкам в её любимых лилиях. Затем включила колонку в гостиной. Не свою музыку. Его. Нашла трек «Tearz» с альбома, который он никогда не продвигал, но который, как она знала, был для него катарсисом. Грубый, разбитый бит, хриплый, надрывный голос, выкрикивающий строки о боли, ревности, бессильной ярости и пустоте, заполняемой лишь дымом.
Где ты, с кем ты — поебать...
Музыка заполнила пространство, негромко, но настойчиво. Она не пошла к нему. Не стала предлагать чай или молчаливое присутствие. Она прошла мимо двери его кабинета, оставила её приоткрытой — ровно настолько, чтобы звук просочился внутрь, — и устроилась на большом диване в гостиной.
Я в слезах курю дерьмо...
Она разложила инструменты на журнальном столике, зажгла декоративную свечу для света и... лёгкая. Не сидя, а именно лёгкая, вытянув ноги, прислонившись спиной к подушкам у одного из подлокотников. Так, что если бы он вышел, он увидел бы её в ногах у дивана, в самом центре комнаты, беззащитную и сосредоточенную на своём деле.
Она начала красить ногти. Медленно, тщательно, слой за слоем, под аккомпанемент его же крика в душе.
Увидев эту суку я нажал бы на курок... Но ты с ним, а я в дерьмо...
Она не подпевала. Не покачивала головой в такт. Она просто слушала и красила. Каждый мазок кисточкой был медитативным, почти сакральным действием в этом хаосе звуков. Она выбирала этот трек не случайно. Он был про боль, которую нельзя высказать, про ярость, которую некуда деть. Про ту самую тьму, в которой он сейчас сидел. И она слушала её. Публично. Без осуждения. Просто принимала этот вой как часть фона, как часть его — и, значит, часть их общей реальности.
Из кабинета послышался скрип кресла. Шаги. Он появился в дверном проёме. Босой, в чёрных спортивных штанах, без футболки. Его лицо было маской усталости и скрытой ярости, но когда он увидел её, что-то в нём дрогнуло.
Она не подняла на него глаз. Сосредоточенно выводила розовую линию на мизинце левой руки.
— Громко? — спросила она просто, как будто обсуждала погоду.
Он не ответил. Прошёл мимо, к кухне, налил себе воды. Вернулся и остановился, глядя на неё. На её сконцентрированное лицо, на тонкие кисточки, на флакончик лака, на её босые ноги, заброшенные на диван. И на музыку, его музыку, которая лилась, заполняя тишину между ними.
Я хожу чернее тучи, меня слишком бесит, что рядом с нею долбаеб...
— Нет, — наконец сказал он, его голос пробился сквозь бит. — Не громко. В самый раз.
Он не сел рядом. Он опустился на пол. Прямо напротив неё, спиной к другому дивану, так что они оказались лицом к лицу, но на разных уровнях. Он протянул руку, взял с её столика её зажигалку, чиркнул, закурил. Сигаретный дым смешался с запахом свечи и лака.
Софа закончила с одной рукой, аккуратно подула на ногти и принялась за другую. Теперь музыка играла для них обоих. Это уже не был его личный ад, транслируемый в пустоту. Это был их общий саундтрек. Его боль, её спокойствие. Его крик, её тишина. И странным образом они не конфликтовали, а дополняли друг друга.
Когда трек зациклился на второй раз, и строчка «Я в слезах курю дерьмо» снова поплыла по комнате, Глеб наконец заговорил, не глядя на неё:
— Почему именно этот трек?
— Потому что он честный, — ответила она, не отрываясь от работы. — И потому что сегодня было дерьмово. А эта песня... она как вскрытый нарыв. Больно, но потом легче.
— Хуйня не легче, — пробурчал он, сделав затяжку.
— Зато понятна, — она поставила последнюю точку на ногте и осторожно поставила флакончик. — Яснее, чем вот это твоё сидение в темноте. По крайней мере, здесь есть ритм.
Он фыркнул, но звук был скорее уставшим, чем злым.
— Ты знаешь, о ком эта песня?
— Знаю, — она аккуратно подвинула пальцы, чтобы лак высыхал равномерно. — О тебе. О той версии тебя, которая до сих пор болит где-то внутри. И о какой-то девушке, которая выбрала «долбаеба». Но это уже неважно.
Где же эта герл, заебал весь рэп...
— Неважно? — он поднял на неё взгляд, и в его глазах было что-то сложное. Не гнев. Что-то вроде изнеможённого любопытства.
— С точки зрения текущей оперативной обстановки — нет, — она наконец подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Её лицо было спокойным, открытым. — Ты здесь. Я здесь. У нас есть работа, квартира, лилии и вот эта... фоновая музыка душевной боли. Всё остальное — шум. Как и поётся: «Где ты, с кем ты — поебать».
Он смотрел на неё долго-долго, пока трек не закончился, и в комнате не наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Потом он медленно потушил сигарету.
— Ты иногда... слишком умная для твоего же блага, angel.
— Это комплимент? — она поднесла руку к свече, проверив, высох ли лак. Матовый розовый идеально лег на её ногти.
— Констатация. — Он встал, потянулся, кости хрустнули. — Ладно. Спасибо. За... саундтрек. И за компанию в моём дерьме.
— Всегда пожалуйста, пушистый, — она улыбнулась, наконец поднимая на него тот самый, «инстаграмный» взгляд, но теперь он был настоящим, тёплым и немного усталым. — Ногти будут готовы через десять минут. Если хочешь, могу и тебе покрасить. Чёрным. Под настроение.
Он фыркнул, уже направляясь обратно в кабинет, но на пороге обернулся.
— Оставь чёрный себе. Для следующего задания. А я... пожалуй, посплю. — Он помолчал. — И, Софа...
— М?
— Завтра утром... новые лилии привезут. Специальный сорт. Без запаха. Чтобы не перебивало твой... ванильный дух.
Он скрылся в кабинете. Софа осталась лежать на диване, разглядывая свои новые, безупречные ногти под светом свечи. Музыка стихла, но в ушах ещё стоял тот самый надрывный припев. И странно, но после этого вечера, после того как она буквально легла под его боль и приняла её как часть их быта, что-то в квартире изменилось. Натянутая струна внутри Глеба, казалось, ослабла. Не лопнула — просто перестала вибрировать на грани срыва.
Он позвал её по имени. Не «angel». Софа. И сказал про лилии без запаха. Это был его способ сказать «спасибо» без слов. И его способ обозначить новую границу — он готов делиться даже своей тьмой, но не хочет, чтобы она в ней тонула. Хочет, чтобы её мир, её ваниль и её розовый лак оставались неприкосновенными. Это было, возможно, самое сложное и самое прямое проявление... того, что между ними росло. Не любви. Но чего-то очень прочного, очень своего.