17
Никто не знал, что Софа обожает лилии. Это была одна из немногих по-настоящему личных, не связанных с выживанием или бизнесом, слабостей. Не розы, не пионы, а именно лилии — белые, с тяжёлым, дурманящим ароматом, который напоминал ей о бабушкином саду в детстве, о времени до долгов, страхов и оружия. Она никому об этом не говорила. Даже Лике. Это было её маленькое, никому не нужное секретное знание о себе.
Поэтому, когда Глеб вернулся с очередной «встречи» и молча протянул ей длинную, изящную коробку из плотной бумаги, она сначала не поняла. Внутри не было ни документов, ни деталей, ни денег.
— Что это? — спросила она, ещё не открывая.
— Открой и узнаешь, — он бросил куртку на стул и пошёл на кухню за водой, как будто вручил ей пачку патронов, а не загадочную коробку.
Софа сняла крышку. И замерла. Внутри, аккуратно уложенные на зелёную бумагу, лежали три стебля белоснежных лилий в полуроспуске. Аромат, знакомый до боли, тут же наполнил пространство вокруг. Она подняла на Глеба взгляд. Он стоял у раковины, пил воду, наблюдая за её реакцией с тем же деловым, слегка отстранённым выражением.
— Откуда? — было всё, что она смогла выговорить.
— У флориста, — пожал он плечами. — Проходил мимо. Увидел. Подумал, что они... похожи на тебя. С виду — белые, чистые, беззащитные. А внутри — этот дикий, навязчивый запах, который въедается во всё и не отпускает. Противоречие. Мне понравилось.
Он говорил об этом так же, как обсуждал бы новое оружие или стратегию сделки. Без пафоса, без намёка на романтику. Просто констатация факта. И в этом было больше искренности, чем в любом пафосном признании.
Софа вынула цветы из коробки, нашла высокую вазу, налила воды. Её движения были медленными, почти ритуальными. Она ставила вазу на стол в гостиной, поправляла стебли. Глеб сел на диван, включил ноутбук, но не начинал работать, просто смотрел на неё.
— Спасибо, — сказала она наконец, поворачиваясь к нему. В её зелёных глазах, обычно таких холодных, стояло что-то нечитаемое. Не умиление, а скорее... признание. Признание в том, что он её видит. Даже то, что она скрывает.
— Не за что, — он махнул рукой. — Просто цветы. Чтобы не так стерильно было.
Он снова уткнулся в экран. Но Софа не ушла. Она взяла телефон, открыла камеру. Не для того, чтобы сфотографировать цветы. Она поймала в объектив себя в отражении окна, а за её спиной — его, сосредоточенного на мониторе, в его привычной позе.
— Глеб, — позвала она.
Он поднял взгляд, оторвавшись от цифр. И в этот момент она нажала на кнопку. Не селфи. Снимок получился почти случайным, живым. Она, с полуулыбкой, смотрящая в камеру, он — на заднем плане, с поднятым взглядом, в котором застыла не привычная усталость, а что-то более мягкое, почти вопрошающее. И между ними, на столе, в центре кадра — ваза с лилиями.
Без лишних слов она открыла инстаграм и выложила эту фотографию в сторис. Без подписи. Только геометка их района. И отметила Глеба.
Эффект был ядерным. Сторис исчез через сутки, но за эти сутки его успели перепостить все паблики, фанатские страницы и даже парочка светских хроник. «Pharaoh и его таинственная девушка впервые вместе в кадре!», «Цветы от Глеба Голубина! История любви подтверждена?», «Посмотрите, как они смотрят друг на друга!».
Лика прислала ей десять восклицательных знаков и крик души: «ТЫ ЧТО, РЕАЛЬНО С НИМ ВМЕСТЕ???». Софа ей не ответила.
В самой квартире ничего не изменилось. Вернее, изменилось одно: теперь в воздухе витал густой, сладкий запах лилий, смешиваясь с запахом кофе, оружия и ванили от её духов. И в этом был странный, совершенный смысл.
Вечером, когда шум в сети достиг пика, Глеб отложил телефон.
— Ты понимаешь, что теперь они точно не отстанут? — спросил он. В его голосе не было раздражения, лишь констатация.
— Пусть не отстают, — пожала плечами Софа, она сидела на полу, проверяя обоймы. — Теперь у них есть «доказательство». Они успокоятся на этой версии и перестанут искать другие. Это как дать собаке кость — она будет грызть её, а не твою ногу.
— Глубокомысленно, — он усмехнулся. — А что насчёт вот этого? — он показал на вазу. — Теперь это наш «общий» знак. Лилии.
— Они завянут через неделю, — парировала она. — А легенда останется. И, кстати... — она встала, подошла к вазе и аккуратно отломила один почти распустившийся бутон. Подошла к Глебу и протянула ему. — Противоречие. Держи. На память.
Он взял цветок, покрутил его в пальцах. Белый лепесток коснулся чернил татуировки на его костяшках.
— Спасибо, — сказал он тихо, глядя не на цветок, а на неё. — За... сторис. Было тепло выглядело. Непривычно.
— Это была не легенда, — неожиданно для себя сказала Софа. — Это был... отчёт. О полученном имуществе.
— Принято к сведению, — кивнул он, и уголки его губ дрогнули в том самом, редком, почти невидимом варианте улыбки. — Цветы внесены в реестр. Следующая поставка — через неделю, если не завянут.
Он положил бутон рядом с ноутбуком, на чёрную столешницу. Белое пятно на фоне технологий и цифр. И, возможно, это был самый честный символ их отношений из всех возможных. Нечто хрупкое, живое и прекрасное, поставленное прямо в эпицентр их мрачного, опасного мира. И они оба молча согласились беречь это не потому, что это меняло правила их игры, а потому, что делало её — эту игру — чуть менее бездушной. И, может быть, именно в этом неприкрытом, спокойном цинизме и заключалась их самая настоящая, невысказанная нежность.