18
Лилии стали системной ошибкой в их отлаженном цифровом быту. Случайный букет оказался не случайностью, а стартом новой, странной протокола.
Глеб начал привозить их с завидной регулярностью. Не каждый день, но всегда неожиданно. Иногда — огромный, дорогой букет от известного флориста, упакованный в шелестящую бумагу. Иногда — просто три стебля, купленные, кажется, в ближайшем к точке встречи супермаркете, слегка помятые, но всё такие же белые и пахучие. Он никогда не вручал их лично, не произносил никаких слов. Просто оставлял на кухонном острове, на консоли в прихожей или даже на крышке закрытого сейфа в кабинете. Молчаливый, настойчивый ритуал.
Софа сначала лишь переставляла их в вазы. Потом ваз стало не хватать. Она купила несколько простых стеклянных цилиндров разных высот и расставила их по квартире: один на подоконнике в её комнате, другой — на полке в гостиной рядом с её коллекцией дизайнерских свечей, третий — даже в ванной на туалетном столике. Квартира постепенно наполнялась этим тяжёлым, опьяняющим ароматом, который теперь не выветривался, а лишь наслаивался, создавая постоянный, живой фон.
Затем появились картины. Не те, что можно купить. Это были репродукции, найденные где-то в сети и отпечатанные на холсте в отличном качестве. «Лилии» Моне. Более абстрактные, современные изображения. Ботанические иллюстрации с чёткими линиями. Они стали появляться на стенах её комнаты, сменяя собой нейтральные абстракции. Глеб молча вешал их, когда она была на задании или спала. Она просыпалась и обнаруживала новый холст. Никаких обсуждений. Просто факт.
Её комната постепенно превращалась в святилище. Светлые стены, розово-золотые акценты в текстиле, и везде — лилии. Живые в вазах, застывшие на картинах. Это было красиво, стильно и немного... одержимо.
Софа принимала это как новое условие их негласного контракта. Она не спрашивала «зачем». Он не объяснял. Это был его способ коммуникации, странный и безмолвный, как всё в их жизни. И она начала отвечать ему тем же.
Она стала чаще выкладывать сторис. Не те холодные, отстранённые кадры интерьера, а другие. Её рука, протянутая к букету на фоне окна с дождём. Её отражение в зеркале ванной, улыбающееся своему свежему маникюру того же нежно-розового оттенка, что и прожилки на лепестках лилии на переднем плане. Её ноги в белых кроссовках, заброшенные на журнальный столик, а рядом — ваза и ноутбук Глеба с его характерным стикером на крышке.
Но главным хитом стали её улыбки. Настоящие. Те самые, что раньше были только в её «танцевальные четверги» или в редкие моменты полного расслабления с Ликой. Теперь она ловила их на камеру. Улыбка поверх чашки кофе, когда в кадр случайно попадал Глеб на заднем плане, что-то сосредоточенно печатающий. Загадочная, довольная улыбка, глядя прямо в объектив, с полураспустившимся цветком у виска. Светлая, почти беззаботная улыбка, когда она запечатлела себя за упаковкой «особого груза» в коробки из-под оргтехники, а рядом на полу валялась упаковочная лента цвета фуксии — явно её рук дело.
Подписи она не ставила. Только эмодзи. Иногда лилию. Иногда череп. Иногда просто восклицательный знак. Контраст между светящейся, счастливой на вид девушкой и мрачным, двойным подтекстом её жизни сводил фанатов с ума. Легенда обрастала плотью. Теперь это была не просто «девушка репера», а «загадочная муза, которая явно очень счастлива и обожает лилии».
Лика, изучая её обновлённую ленту, прислала голосовое: «Я не понимаю. Вы либо гениально пиаритесь, либо у вас самый странный роман в истории человечества. Он тебя лилиями завалил, а ты улыбаешься как будто тебе подарили остров. При этом на прошлой фото у тебя на заднем плане висит кобура, я это точно разглядела!»
Софа ей не ответила. Потому что и сама не могла бы объяснить. Это не был роман. Это было... пополнение арсенала. Но не оружия. Эмоционального. Эти цветы, эти картины, эти улыбки, зафиксированные для всеобщего обозрения, — всё это было формой их странной близости. Способом сказать: «Я вижу тебя. И то, что ты делаешь для меня, я принимаю. И даже делаю частью нашего общего мифа».
Однажды вечером, когда в её комнате стояло уже пять ваз и на стене висела новая, очень мрачная и красивая гравюра с лилиями в готическом стиле, Глеб заглянул в дверь. Он не заходил, просто стоял на пороге, оглядываясь.
— Не слишком? — спросил он просто, глядя на море белых цветов.
Софа, сидевшая на кровати с ноутбуком (проверяла маршруты для завтрашней сделки), подняла на него глаза.
— Слишком чего? — переспросила она.
— Всего этого, — он махнул рукой, обозначая комнату.
— Это просто декор, — пожала она плечами. — Как твои татуировки. Просто мои — съёмные. А запах... запах хороший. Перебивает порох.
Он кивнул, удовлетворённый ответом.
— Ладно. Только смотри, не захлебнись. — Он уже хотел уйти, но задержался. — Завтра будет сложный день. Тебе стоит лечь пораньше.
— Я знаю, — она закрыла ноутбук. — Всё готово.
— Хорошо. — Он помолчал. — Сторис сегодня... удачный был. Улыбка. Настоящая.
Она снова улыбнулась, уже глядя на него. Ту самую, «сторисную» улыбку, но теперь — живую, только для него.
— Это потому что сегодняшние лилии были особенно свежие. Спасибо.
— Не за что, — он кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.
Софа осталась одна в своём бело-розово-лилейном царстве. Она встала, подошла к самой большой вазе, потрогала прохладный, бархатистый лепесток. Она не была влюблена в него в традиционном смысле. Но она была благодарна. Благодарна за эту странную, упрямую настойчивость. За то, что он, в своём мрачном, жестоком мире, нашёл для неё этот безумный, избыточный, прекрасный язык цветов и улыбок. И за то, что разрешил ей превратить это в их общую легенду — светлую, счастливую, пахнущую лилиями и ванилью, под прикрытием которой они могли спокойно делать свои тёмные дела.
Она сделала последнюю на сегодня сторис. Крупный план лепестка лилии, на котором лежала её рука с тонким розово-золотым браслетом. Без улыбки. Только цветок, кожа, металл. И эмодзи в виде замка.
Это была их правда. Красивая, ароматная, дорогая клетка, которую они построили сами. И в которой им обоим было по-своему безопасно и спокойно.