11
Дверь не распахнулась с грохотом. Она открылась резко, но почти беззвучно, и в проёме возникла фигура. Глеб. Вид у него был такой, будто он только что принял участие в особенно грязной съёмке клипа в индастриал-стиле. Грязь на джинсах, что-то тёмное и засохшее на руках и на крае белой майки. И пятна. Неяркие, буро-коричневые, впитавшиеся в ткань и кое-где отпечатавшиеся на бледной коже между чёрными линиями татуировок.
Софа подняла глаза от книги, которую читала при свете торшера. Взгляд её скользнул по нему с ног до головы, задержался на руках, на пятнах на торсе. Никакой паники. Никакого крика. Она лишь прикрыла книгу, положила её на колени и подняла бровь.
— Ну что, успешно прошли переговоры? — спросила она ровным, слегка насмешливым тоном. — Клиент остался недоволен ассортиментом? Пришлось демонстрировать товар в работе?
Глеб вошёл, закрыл дверь. Он смотрел на неё не с пустотой, а с тяжёлой, усталой внимательностью, в которой читалась готовая услышать всё что угодно — от истерики до молчаливого ужаса. Но не это.
— Что-то в этом роде, — ответил он хрипло, его голос был низким и спокойным. — Возникли разногласия по поводу условий поставки. Пришлось... аргументировать.
Он прошёл мимо неё на кухню, к раковине. От него пахло порохом, потом, холодным уличным воздухом и медью.
— Я так понимаю, твой «аргумент» оказался убедительным на все сто, — продолжила Софа, не двигаясь с места. — Раз ты вернулся один. И в таком... живописном виде. Добавил красок в свой чёрно-белый образ.
Глеб фыркнул, коротко и беззвучно. Он включил воду и начал мыть руки. Вода стекала розоватой.
— Красный — цвет страсти, — бросил он через плечо, с усердием оттирая кожу под ногтями. — А страсть, знаешь ли, часто бывает разрушительной.
— О, философ, — протянула Софа. Она встала, подошла к холодильнику, достала две банки холодного энергетика. Поставила одну на стол рядом с ним. — Ну что, вымыл? Или надо помочь отскоблить? У меня тут средство для удаления сложных пятен есть.
Он выключил воду, вытер руки полотенцем и взял банку. Его пальцы оставили на алюминии влажные отпечатки.
— Справился, — сказал он. Его зелёные глаза, обычно то насмешливые, то задумчивые, сейчас были тёмными и плоскими, как гладь озера ночью. — Ты вообще в курсе, что я только что сделал? Или твоя саркастичная броня непробиваема?
Софа присела на край стола, отхлебнула из своей банки.
— Глеб, милый, — начала она с преувеличенным терпением. — Ты появляешься здесь в крови после «деловой встречи». Ты торгуешь стволами, а не арбузами на рынке. Рано или поздно в твоей профессии кто-то должен был стать «убедительным аргументом». Я не ребёнок. Я девушка, которая пряталась от мафии, помнишь? У меня свои скелеты в шкафу. Просто мои — финансовые, а твои... более буквальные.
Он смотрел на неё, и в уголке его рта дёрнулась что-то вроде улыбки. Невесёлой, мрачной, но улыбки.
— Ты хочешь сказать, тебя не колышет? Что я... — он сделал паузу, подбирая слово, — ликвидировал человека?
— Колышет, — честно призналась она. — Но не так, как ты думаешь. Не потому что «ой, убийство». А потому что теперь у тебя ещё больше проблем. Потому что за тобой может прийти следующее звено в пищевой цепочке. И потому, — она взглянула на его окровавленную майку, — что теперь эту майку надо жечь, а не стирать. Это бельё Lanvin, если я не ошибаюсь? Жалко.
Глеб рассмеялся. Коротко, хрипло, с оттенком настоящего, дикого облегчения.
— Чёрт возьми, Софа. Ты... ты уникальна. — Он отпил из банки, поставил её на стол и начал скидывать майку. Грязная ткань упала на пол. Он стоял перед ней, торс, испещрённый чёрными татуировками, теперь ещё и с размазанными бурыми подтёками. — Ладно. Констатируем факты. Да, ликвидирован. Да, были причины. Нет, следов не оставил. Нет, полиция этим заниматься не будет — у покойного были свои, куда более интересные дела. Да, это часть моего бизнеса. Не самая приятная, но иногда необходимая. Вопрос: что теперь?
Софа соскользнула со стола, подошла к нему. Она взяла его за подбородок, повернула его лицо к свету, изучая засохшие брызги на скуле.
— Теперь — в душ, — вынесла она вердикт. — Ты воняешь порохом и лицемерием. А потом спать. Завтра будем думать, как жить дальше с этим знанием. И как отмыть этот диван, на который ты, я смотрю, уже успел присесть.
Он не сопротивлялся её осмотру, смотрел на неё сверху вниз.
— И всё? Просто «в душ и спать»? Никаких моральных дилемм? Никакого «как ты мог»?
— Глеб, — она отпустила его подбородок и посмотрела ему прямо в глаза. Её взгляд был таким же спокойным и немного усталым, как и его. — Ты не священник. Я не монахиня. Мы оба не с самой солнечной стороны жизни. Я не буду читать тебе лекции о ценности человеческой жизни, когда сама готова была на многое, чтобы спасти свою шкуру. Просто... будь осторожен. Мне этот твой «бизнес» нафиг не сдался, если из-за него мне придётся искать нового работодателя. Или, что хуже, свидетеля.
Он медленно кивнул. В его плоском, мрачном взгляде что-то дрогнуло, смягчилось.
— Принято. Работа над ошибками. — Он сделал шаг к душевой, но обернулся. — Софа.
— М?
— Спасибо. За... адекватность. — Сказал он это без обычного сарказма. Почти серьёзно.
— Не за что, Идиот. Теперь иди мойся. А то от тебя пахнет так, будто ты и правда пытался кого-то продать. Неудачно.
Он скрылся в душе. Софа осталась стоять на кухне. Она подняла с пола грязную майку, смяла её в тугой комок и запихнула в самый дальний угол мусорного ведра, под другие пакеты. Потом вернулась к своему креслу, взяла книгу, но не открыла. Она смотрела в стену, слушая шум воды.
Да, её колыхнуло. Сильно. Но не моральным ужасом. А холодным, практичным осознанием рисков. И странным... облегчением. Маски были сброшены полностью. Он — убийца и торговец смертью. Она — беглянка с сожжённым прошлым. Никаких иллюзий. Только факты. И общее пространство, где эти факты можно было принять, не притворяясь святыми.
Это было мрачно. Цинично. Возможно, неправильно со всех точек зрения. Но это была их правда. И в этой правде, как ни парадоксально, было больше честности, чем во всех их прошлых «войнах поцелуев». Теперь они видели друг друга насквозь. Со всеми чёрными татуировками и красными пятнами. И, кажется, это знание не разъединяло, а наоборот — связывало их крепче любого договора.