10
Свобода оказалась тихой. Она не гремела фанфарами, а поселилась в мелочах. В праве спать до обеда, если хочется. В возможности съесть на завтрак не гречку, а кусок пиццы, оставшейся со вчерашнего ужина. И в абсолютной, непривычной для Софы небрежности Глеба в своём личном пространстве.
Особенно это касалось одежды. Вернее, её отсутствия. В студии, за закрытыми дверями, он часто скидывал футболку, оставаясь только в штанах. Сначала Софа отводила глаза, чувствуя неловкость. Потом поняла, что для него это так же естественно, как для неё — заварить чай. Это не было позой или флиртом. Это была просто его обычная жизнь, которой он теперь с ней делился.
Его торс, покрытый чёрно-серыми татуировками, стал частью интерьера. Как старый постер на стене или треснутая гитара в углу. Софа постепенно привыкла видеть его за работой — сосредоточенного, с нахмуренным лбом, пальцы которого летали по клавиатуре, в то время как на его спине и плечах замерли целые истории в чернилах.
Однажды, когда он стоял у холодильника, выискивая что-нибудь съедобное, она, сидя за столом с кружкой чая, спросила:
— А эта, на ребре, что значит?
Он обернулся, посмотрел туда, куда она указала взглядом. Там была строка на латыни, выведенная чётким, но не крупным шрифтом.
— «Per aspera ad astra», — прочёл он вслух. — «Через тернии к звёздам». Банальщина, да? Сделал после первого серьёзного тура. Думал, теперь я звезда. А оказалось, тернии только начинаются.
Он говорил об этом без пафоса, с лёгкой самоиронией, доставая пачку творога.
— Не банально, — возразила Софа. — Если это твоя правда. Выглядит... солидно.
— Солидно, — фыркнул он, садясь напротив. — Мать сказала бы «варварски». Но ей многое не нравится.
Они ели творог молча. Софа украдкой изучала другие татуировки. Череп с розой на предплечье. Стрелы и компас на другом. Какие-то цифры, узоры, сливающиеся в единый, сложный ковёр.
— Не больно было? — наконец спросила она.
— Кому как, — пожал он плечами. — Некоторые места — ад. Но это как... медитация. Когда сосредотачиваешься на физической боли, чтобы заглушить другую. Или чтобы что-то закрепить. Как гвоздь в памяти.
Он говорил так просто, будто обсуждал ремонт в студии. И в этой простоте не было бравады. Была лишь усталая принятость себя — такого, какой он есть, со всей своей историей, выбитой на коже.
С тех пор вопросы о татуировках стали частью их странного быта. Она спрашивала — он отвечал, не всегда подробно, иногда отшучиваясь. Это был медленный, осторожный процесс чтения его жизни по контурам на коже. И с каждым новым «расшифрованным» символом он становился для неё не просто «Глебом-Pharaoh», а сложным, многослойным человеком, который прятал ранимость под слоями чёрной туши и дерзких рифм.
Как-то раз, когда они оба устали и смотрели какой-то глупый фильм на ноутбуке, он лежал на диване, положив голову ей на колени. Он был без футболки, и её рука, лежавшая на его плече, случайно касалась выпуклых линий тату.
— Тебе не холодно? — спросила она, её пальцы бессознательно повторили изгиб одного из узоров.
— С тобой — нет, — пробурчал он, не открывая глаз, и прижался щекой к её бедру. — Ты как грелка. Тихое и ненавязчивое тепло.
Она замерла, затем осторожно продолжила водить кончиками пальцев по его коже, не по татуировкам, а между ними, ощущая разницу температур, текстуру.
— Я к этому привыкаю, — призналась она вслух.
— К чему? К моему варварскому виду? — поинтересовался он, и в его голосе прозвучала ленивая усмешка.
— Нет. К тому, что ты вот так. Рядом. Беззащитный, несмотря на все эти... доспехи из чернил.
Он открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх. Зелёные глаза в полумраке казались тёмными, серьёзными.
— Ты единственная, кто видит эту беззащитность, Софа. И единственная, кому я её... разрешаю. Даже не разрешаю. Она просто случается с тобой рядом.
Он перевернулся на бок, обнял её за талию и спрятал лицо у неё в животе. Простой, доверительный жест. И в этот момент все эти сложные рисунки на его спине — черепа, надписи, шипы — выглядели не угрожающе, а печально. Как шрамы, которые больше не болят, но всегда напоминают.
Софа опустила руку ему на голову, запустила пальцы в его блондинистые волосы. Она больше не чувствовала неловкости. Только странную, глубокую нежность к этому большому, татуированному, знаменитому и такому одинокому «идиоту», который нашёл в ней свой тихий порт.
Бытовая близость оказалась сильнее страсти. Она была тёплой, уютной и такой прочной, что даже призраки прошлого — её долги, его слава — казались просто фоном за окном их звуконепроницаемой крепости. И Софа поняла, что не хочет никакой другой свободы, кроме этой — права сидеть вот так, с ним, и знать каждую линию на его коже не как фанатка, а как человек, которому он доверил свою историю. Без прикрас. В чёрно-белых тонах.