9
Утро началось с запаха гари. Софа, проснувшись на непривычно узком, но удобном диване, первым делом почувствовала не тревогу, а именно этот едкий, горьковатый аромат. Она накинула свой халат и вышла на кухню.
Глеб стоял у плиты, одетый в те же мятые спортивные штаны и растянутую футболку. Он сконцентрованно смотрел на сковороду, где что-то чёрное и безнадёжное прикипело к тефлону.
— Эм, — сказала Софа.
Он вздрогнул и резко обернулся. Под глазами были синяки, но во взгляде — какая-то новая, не спазматическая ясность.
— А, ты. Я... пытался сделать яичницу.
— Похоже, она пыталась сделать из вас омлет и победила, — констатировала Софа, подходя ближе и заглядывая в сковороду. — У вас есть ещё яйца?
— В смысле? — он нахмурился.
— Куриные, Глеб. Яйца. В холодильнике.
— А, — он почесал затылок. — Не знаю. Должны быть.
Софа вздохнула, выключила конфорку и отправила сковороду в раковину. Она молча открыла холодильник, нашла коробку с яйцами, масло.
— Отойдите, — велела она, доставая новую сковородку. — Не мешайте профессионалу.
— О, а у дивана есть скрытый талант? — он ухмыльнулся, но отошёл и прислонился к столешнице, наблюдая за её движениями. Они были чёткими, уверенными, хозяйскими.
Она не отвечала, сосредоточенно взбивая яйца вилкой. Через несколько минут на стол легли две аккуратные порции пушистого омлета.
— Ешьте, — сказала она, садясь напротив. — Пока не остыло.
Он взял вилку, поковырял, попробовал. Поморщился.
— Чего-то не хватает.
— Соли? Перца? — она насторожилась.
— Сахарку, — с совершенно серьёзным видом заявил он.
Софа уставилась на него.
— Сахар? В омлет?
— Ага. Я всегда так ем. Мать в детстве подсадила. Прям сверху посыпать, — он встал, порылся в шкафчике и вернулся с сахарницей, щедро посыпав свою порцию белой пудрой.
Софа смотрела на это с отвращением и любопытством.
— Это же ужасно.
— Это сладко, — возразил он, запихивая в рот большую порцию. — И напоминает, что не всё в этом мире должно быть солёным и горьким. Иногда можно вот так, по-детски. Сахар в пустоту.
Она не стала спорить. Ела свой нормальный омлет и наблюдала, как он с наслаждением поглощает свою сладкую аномалию. В этой бытовой сцене было что-то невероятно сюрреалистичное: она, беглянка, завтракает с одним из главных реперов страны, который портит идеальный омлет сахаром.
— Что будем делать сегодня? — спросила она, убирая тарелки.
— Мы, — поправил он, помогая ей. — Сегодня у нас переговоры.
— Какие переговоры?
— По поводу твоего дяди Вадима. Мой... знакомый договорился о встрече. Нейтральная территория. Нужно обсудить условия.
Лёд пробежал по её спине.
— Я... я должна идти?
— Нет, — твёрдо сказал Глеб, и в его голосе зазвучали те самые стальные нотки, которые он обычно прятал под пафосом. — Это моя работа. Ты остаёшься здесь. Запертой. С охраной на входе. Я вернусь к вечеру.
— Но...
— Нет «но», Софа, — он взял её за плечи и посмотрел прямо в глаза. Его зрачки были узкими, сосредоточенными. — Ты мне доверяешь?
Она хотела сказать «нет». Хотела сказать, что не доверяет никому. Но вспомнила вес его плеча, тишину студии, его признание в пустоте.
— Да, — выдохнула она. — Доверяю.
— Тогда всё будет хорошо, — он отпустил её и потянулся за курткой, висевшей на стуле. Надел её, и образ снова сложился — небрежный, немного агрессивный, Pharaoh. — Держи телефон при себе. Буду звонить.
Он ушёл, оставив после себя запах дорогого парфюма и лёгкую дрожь в её руках. День тянулся мучительно медленно. Она пыталась убираться, слушала его демки, даже пробовала что-то записать на диктофон — свои мысли о музыке, странные, робкие. Но страх сидел внутри, холодный и живой.
К полудню ей позвонил неизвестный номер.
— Всё в порядке, — сказал голос Глеба. Он звучал ровно, но очень далеко. — Идёт процесс. Сиди тихо.
Она только и успела сказать «хорошо», как он положил трубку.
Вечером, когда уже стемнело, она услышала, как открываются главные ворота гаража. Её сердце заколотилось. Шаги в коридоре. Не один набор. Два.
Дверь открылась. Первым вошёл Глеб. Он выглядел... другим. Не уставшим, а сосредоточенным, будто выкованным из стали. За ним вошёл мужчина лет сорока в дорогом, но неброском костюме. У него было спокойное, ничего не выражающее лицо и внимательные глаза, которые мгновенно оценили комнату и её.
— Софа, это Артём(не депо) — коротко представил Глеб. — Артём, это Софа.
Мужчина кивнул.
— Проблема решена, — сказал Артём голосом без интонаций, как будто сообщал прогноз погоды. — Долг аннулирован. Господин Вадим больше не заинтересован в вашем... присутствии. Были представлены убедительные аргументы.
— Какие... аргументы? — с трудом выдавила Софа.
Артём позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку.
— Финансовые и... репутационные. Можете считать себя свободной. Но, как верно заметил Глеб, о вашем местоположении и дальнейших перемещениях лучше не распространяться некоторое время. Для вашего же спокойствия.
Он кивнул Глебу, ещё раз оценивающе посмотрел на Софу и вышел так же бесшумно, как и появился.
Когда дверь закрылась, в комнате воцарилась тишина. Софа стояла, не в силах пошевелиться.
— Свободна, — прошептала она, как будто пробуя это слово на вкус. Оно казалось нереальным. — Это... правда?
— Правда, — Глеб скинул куртку и устало провёл рукой по лицу. Вся сталь из его позы ушла, осталась лишь глубокая усталость. — Он больше не тронет. Цена вопроса... не твоя забота.
— Какая цена? — настаивала она, подходя ближе. — Что вы сделали?
— Я заплатил, — коротко сказал он. — Не деньгами. Парочкой концертов в его заведениях, когда-нибудь потом. И кое-какой информацией, которая ему пригодится. Деловой обмен. Всё легально. Ну, почти.
Он посмотрел на неё, и в его глазах появилось что-то похожее на беспокойство.
— Теперь ты свободна. Можешь уйти. Сейчас. У тебя больше нет долгов. Нет причин прятаться.
Он сказал это, но в его голосе не было ожидания, что она уйдёт. Была просто констатация. И глубокая, спрятанная за ней, неуверенность.
Софа смотрела на него. На этого человека, который только что купил её свободу ценой своих концертов и своих «информаций». Который прятал её, слушал её, позволил уснуть на своём плече. Который есть омлет с сахаром и пишет песни о внутренней пустоте.
Страх ушёл. Растаял, как тот самый сахар, оставив после себя странную, новую территорию. Территорию выбора. И она впервые за долгое время была свободна этот выбор сделать.
— А если я не хочу уходить? — тихо спросила она.
Глеб замер.
— Что?
— Я сказала, если я не хочу уходить. Если я хочу остаться. Чтобы... закончить работу над тем треком. И, может быть, начать новый. И посмотреть, что ещё можно испортить сахаром на этой кухне.
Он смотрел на неё, и медленно, очень медленно, в его глазах появился тот самый огонь. Не от ярости, не от вызова. От надежды.
— Ты же свободна. У тебя может быть своя жизнь, — пробормотал он, как будто пытаясь её отговорить. От себя.
— Я знаю, — сказала Софа и сделала шаг вперёд. — И я выбираю. Остаться. На твоих... на наших условиях. Муза-антидепрессант, помнишь?
Глеб не ответил. Он просто закрыл расстояние между ними и обнял её. Крепко, почти до боли, прижал к себе, спрятав лицо у неё в волосах. Он дрожал. Лёгкой, едва заметной дрожью.
— Идиотка, — прошептал он ей в волосы, и его голос сорвался. — Совершенная идиотка.
— Зато не одна, — она обняла его в ответ, впервые позволяя себе эту близость без страха, без расчёта. — Идиот.
Они стояли так, посреди студии, среди проводов и мигающих лампочек, и прошлое Софы наконец-то отпустило её. Не потому, что его стёрли. А потому, что настоящее оказалось сильнее. Слаще. И, возможно, именно таким — нелепым, дерзким, сладким и опасным — оно и должно было быть.