4
Уверенность — странная штука. Она не пришла к Софе как озарение. Она просочилась, как вода сквозь трещину в дамбе, после той ночи у синей двери. Страх никуда не делся, но теперь у него появился ясный, почти осязаемый противовес — жгучее, колючее раздражение. На Глеба. На его игры, его снисходительность, его вечную позу хозяина положения.
И она решила больше не глотать это раздражение.
На следующий день Глеб появился на кухне в обед, когда Софа раскладывала только что привезённые продукты. Он потянулся к коробке с дорогими ягодами голубики.
— Эй, диван, это мне? Я голодный как волк после ночной сессии.
— Волки в природе голубику не едят, Идиот, — невозмутимо ответила Софа, выхватывая коробку у него из-под носа и ставя её в холодильник. — Они зайцев ловят. Может, вам на балконе поохотиться? Там голуби иногда садятся.
Глеб замер с протянутой рукой. Его брови поползли вверх. На лице медленно расплывалась удивлённая ухмылка.
— Ого. У дивана появились когти. Или это ягодки так подействовали?
— Это здравый смысл. Эти ягоды для смузи Елене. А вам, если не ошибаюсь, личный повар на студии готовит. Или ваша диета состоит из сигарет и чужого терпения?
Он рассмеялся, коротко и искренне, склонив голову набок.
— Чужого терпения... Неплохо. Рифмуется. Записываю. — Он сделал вид, что стучит что-то по воздуху, как по клавиатуре телефона. — Так и запишем: «Мой завтрак — сигареты и диванное терпение, на обед — твои упрёки, на ужин — ожидание...». Хм. А что на ужин, кстати?
— Разочарование, — парировала Софа, поворачиваясь к нему с упаковкой гречки в руках. — С гарниром из осознания, что вы всё ещё тут и мешаете мне работать.
Глаза Глеба вспыхнули азартом. Он облокотился о кухонный остров, явно наслаждаясь моментом.
— Ты знаешь, что самые крутые строчки рождаются в спонтанных перепалках? Ты моя муза внезапная, Софа.
— Муза раздражения и немытой посуды? — она фыркнула, насыпая крупу в контейнер. — Лестно. Тогда, может, как муза, имею право на тишину и личное пространство?
— Личное пространство? — он притворно удивился. — В моём доме?
— В доме ваших родителей, где вы — вечный гость,— выпалила она, и сразу же внутренне съёжилась. Перешла черту. Слишком лично.
Мгновенная тень промелькнула в его зелёных глазах. Не злость. Что-то более острое — укол. Он выпрямился, и насмешливость с его лица исчезла, сменившись холодной, оценивающей серьезностью.
— Жёстко, — тихо произнёс он. — Но... честно. — Он медленно кивнул, будто делая какую-то пометку про неё в уме. — Ладно. Не буду мешать твоему... священному труду. Удачи с гречкой.
Он развернулся и ушёл. Но не наверх, а в гостиную, где включил музыку на умеренной громкости — не басы, а что-то мелодичное, на пианино.
Софа выдохнула. Руки немного дрожали. Она только что атаковала его по-настоящему, ткнула в незащищённое место — его статус взрослого, но всё ещё живущего в родительском доме парня. И он... отступил. Не стал давить, не стал мстить словами. Просто принял удар.
Это открытие было головокружительным. Он не был неуязвимым. У него были границы. И она только что в них попала.
Вечером Елена попросила её отнести наверх, в кабинет Геннадия, пачку документов, которые курьер привёз днём. Кабинет был на втором этаже, по другую сторону от злополучной синей двери.
Возвращаясь, Софа услышала приглушённые голоса из-за двери в гостевую спальню. Дверь была приоткрыта. Голос Глеба, но не тот, что с ней — приглужённый, усталый.
— ...нет, я не могу просто взять и приехать. Сейчас тут... обстановка. Да, знаю, что обещал...
Затем женский голос, звонкий, настойчивый, из динамика телефона: «Глеб, это уже третий раз! Ты меня вообще уважаешь? Ты же сам сказал...»
Софа собиралась проскочить мимо, но в этот момент Глеб, стоявший спиной к двери, резко оборвал:
— Всё, я позже перезвоню. Дела.
Он бросил телефон на кровать и, обернувшись, увидел её в проёме. На его лице была гримаса раздражения и усталости, которую он не успел спрятать. Их взгляды встретились.
— Подслушиваешь, диван? — спросил он беззвучно, без обычной издевки.
— Документы отнесла, — сухо ответила она, показывая на пустые руки. — Шум мешал не услышать.
— Ага, — он провёл рукой по лицу. — Шум. Точное определение.
Он выглядел не как Pharaoh, а как загнанный в угол парень, уставший от чужих ожиданий. И почему-то это зрелище задело её сильнее, чем все его пафосные выходки.
— Проблемы с... музой? — не удержалась она, и в её голосе прозвучала не колкость, а скорее едва уловимая ирония.
Глеб посмотрел на неё, и уголок его рта дрогнул.
— С одной из. Их много, знаешь ли. Все требуют вдохновения. А оно, блин, не из крана течёт.
— Может, ему мешает шум в голове? — рискнула она, делая шаг назад, к лестнице. — Или постоянная необходимость кого-то дразнить.
На его лице снова появилась знакомая усмешка, но на этот раз она казалась почти благодарной.
— Ага. Идиот, одним словом. — Он вздохнул. — Ладно. Свободен, солдат. Иди... гречку свою доваривай. Или что ты там делаешь.
— Уже всё. Теперь буду полировать ваше гигантское эго. Снаружи. Пылесосом, — сказала она уже с лёгкой, почти неуловимой улыбкой и пошла вниз.
Спускаясь, она услышала, как он снова рассмеялся. На этот раз тихо, с хрипотцой.
На следующий день, когда она пылесосила огромный ковёр в гостиной, Глеб спустился, одетый для выхода — весь в чёрном.Он наблюдал за ней минуту, а затем, проходя мимо к выходу, наклонился к её уху так близко, что щека едва не коснулась её виска.
— Знаешь, диван, — прошептал он так, что мурашки побежали по коже, — твои подколки... они как война поцелуев тупыми штыками. Больно, обидно, но чертовски... бодрит. Не останавливайся.
И, не дав ей опомниться, он вышел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и полный хаос в её мыслях.
Софа выключила пылесос. Рука всё ещё чувствовала призрачное тепло от его близости. Она посмотрела на сияющий от чистоты ковёр, на свой отражение в огромном окне — стройную девушку с тряпкой в руках, но с новым огнём в зелёных глазах.
Он назвал это войной. Войной поцелуев. Глупо, пафосно, по-ребячески.
Но что, если он был прав? Что, если это единственный язык, на котором он понимал общение? Не унижения и страха, а этого колючего, опасного паритета?
Она медленно убрала пылесос. Страх перед людьми дяди Вадима никуда не делся. Он висел на стене, как дамоклов меч. Но теперь в комнате появился ещё один игрок. Не союзник. Ни в коем случае. Скорее... стихийное бедствие, с которым пришлось договариваться. Или вести войну. Ту самую, странную войну, где выстрелами были слова, а граница проходила где-то между насмешкой и чем-то, что очень напоминало начало настоящего, живого интереса.
И это было в миллион раз страшнее, чем любая тихая покорность. Потому что в этой игре она уже не хотела проигрывать.