7
Чай Софа нашла. Пакетики какого-то дорогого, горького травяного сбора. Она согрела воду в умном чайнике, который выглядел как пришелец на фоне скромной кухоньки, и осторожно поставила кружку у двери в студию. Не стала заходить. Сквозь звукоизоляцию пробивался невнятный гул — он работал.
Она вернулась в свою каморку, села на диван и уставилась в стену. В голове гудело от собственной смелости. Она только что психоанализировала Глеба Голубина. И он... принял это. Более того, вдохновился. Это было сюрреалистично.
Прошло несколько часов. Время в студии текло по-другому — без окон, в постоянном искусственном свете, оно сжималось и растягивалось. Она задремала, разбуженная внезапной тишиной. Музыка, бормотание, стук клавиш — всё стихло.
Софа вышла в коридор. Дверь в студию была по-прежнему закрыта. Чашка с чаем стояла нетронутой. И тут она увидела его.
Глеб сидел на полу в узком коридоре, прислонившись спиной к стене напротив двери. Голова была запрокинута, глаза закрыты. В руке — наушники, из которых тихо шипел белый шум. Он выглядел опустошённым, но в хорошем смысле — как спортсмен после изнурительной, но победоносной гонки.
Услышав её шаги, он приоткрыл один глаз.
— Диван. Ты ещё тут.
— Куда я денусь, Идиот, — она тоже опустилась на пол, но на почтительном расстоянии, прислонившись к противоположной стене. — Заперта, как в банке.
— Ага, — он слабо ухмыльнулся, не открывая глаз. — Мой личный консервированный... критик.
Он помолчал.
— Я записал демку.
— Слышала. Вернее, не слышала, но чувствовала вибрации, — сказала она.
— Это про фавелу, которая боится потухнуть, — продолжил он, словно говоря сам с собой. — Про парня, который кричит «дай мне огня», а сам сидит в бронированной студии и боится, что его пламя — всего лишь дешёвая пиротехника, купленная на папины деньги.
Софа не ответила. Дала ему договорить.
— Ты была права. Во всём. Я застрял. Я боялся, что если сниму маску, там будет... ничего. Пустота. А оказалось, там просто... я. Скучный, испуганный, уставший. И это... освобождает.
— Не думаю, что вы скучный, — тихо возразила Софа. — Испуганный и уставший — да. Но скучные люди не пишут такие песни и не прячут горничных от мафии.
Он наконец открыл глаза и повернул голову к ней. Взгляд был чистым, уставшим, но без привычной насмешливой плёнки.
— Почему ты это сделала? — спросил он. — Зачем полезла в мой огород с моими же костями? Тебе что, мало своих проблем?
Софа задумалась, глядя на свои руки.
— Потому что вы были в боли. Настоящей. А я... я устала от своей. Настолько, что чужая показалась... отвлекающим манёвром. Как зубная боль, которая заглушает боль в сердце. Глупо, да?
— Не глупее, чем прятаться у репера, — парировал он. — Мы оба идиоты, получается.
— Похоже на то, — она кивнула, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.
Тишина снова стала комфортной, не давящей.
— Софа, — произнёс он её имя снова, пробуя его на вкус. — Софа... Это сокращение от Софьи?
— Да.
— А что полное имя значит? Мудрость, да?
— В теории, — она пожала плечами. — На практике пока получается не очень.
— Зато ты умная. Чертовски умная, — он сказал это просто, как констатацию факта. — И смелая. Большинство при виде меня либо льстят, либо боятся. А ты... ты полезла в самую суть. С голыми руками.
— Это называется «отчаяние», а не смелость, — поправила она.
— Какая разница? Результат-то один, — он оторвался от стены, потянулся, хрустнув позвоночником. — Ладно. Спасибо. За чай. И за... пинок.
Он встал, протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Она на секунду заколебалась, затем взяла её. Его ладонь была тёплой, с шершавыми подушечками пальцев от струн.
— А что с... моими проблемами? — не удержалась она спросить, отпуская его руку.
— Работаю над этим, — его лицо снова стало сосредоточенным, деловым. В нём появилось что-то от того Глеба, что командует на студии, а не от уставшего парня на полу. — У меня есть знакомые. Не самые законопослушные, но... эффективные. Они могут поговорить с дядей Вадимом. На понятном ему языке. Нужно время.
Надежда, острая и болезненная, кольнула её в грудь.
— «Поговорить»... это опасно?
— Для них — нет. Для дяди Вадима — очень. Для тебя — это шанс, — он посмотрел на неё. — Но это не бесплатно. И речь не о деньгах.
Она сглотнула.
— О чём тогда?
— О долге. Но уже передо мной, — сказал он прямо. — Я помогаю тебе решить твою проблему. А ты... остаёшься. На какое-то время. Не как горничная. Как... я даже не знаю как назвать. Звукорежиссёр отчаяния? Муза-антидепрессант? Ты будешь тут. Слушать. Говорить правду. Иногда приносить чай.
Это было неожиданно. И странно. И... честно.
— А Елена? Ваша мать?
— С матерью я договорюсь. Скажу, что ты уехала к больной тёте. А на самом деле... ты будешь тут. В моей фавеле. Пока не станет безопасно. Или пока... пока я не перестану нуждаться в твоей странной терапии, — он усмехнулся.
Софа обдумывала его слова. Это был новый контракт. Более честный и более опасный, чем предыдущий. Она переходила из разряда обслуживающего персонала в... что? В друзья? В психоаналитики? В нечто смутное и неопределённое.
— А если я откажусь?
— Тогда я отвезу тебя обратно в особняк, заплачу тебе зарплату за отработанное время и помашу тебе на прощание, когда эти ребята будут вести тебя к их чёрному BMW, — сказал он безжалостно, но без злобы. Просто как выбор. — У тебя есть варианты. Просто они все хуже.
Он был прав. Безумно, отчаянно прав.
— Хорошо, — выдохнула она. — Я остаюсь. На ваших условиях.
— На наших, — поправил он. — Тут, за этой дверью, мы... на равных. Вне её — я всё ещё Pharaoh, а ты — девушка с прошлым. Договорились?
Он снова протянул руку, но теперь не для помощи, а для договора. Деловой, твёрдый взгляд.
Софа посмотрела на его руку, затем медленно протянула свою и пожала её. Его хватка была крепкой, уверенной.
— Договорились, Идиот.
Он выпустил её руку, и его лицо снова озарила та самая, знакомая, бесшабашная ухмылка, но теперь в ней не было фальши.
— Отлично! Тогда welcome в команду, Софа. Первое задание: найти мне хоть что-то съедобное. После такого сеанса психоанализа я голодный как... ну, как идиот после озарения.
Она рассмеялась. Искренне, впервые за многие месяцы. Это был странный, хрупкий звук в этих стенах.
— Сейчас посмотрю. Но предупреждаю, мои кулинарные таланты ограничиваются гречкой.
— Приму. Главное — не забудь про «огонь». В смысле, перец, — он подмигнул ей и скрылся в студии, оставив дверь открытой.
Софа пошла на кухню, к холодильнику. Внутри царил беспорядок из банок с напитками, соусов и каких-то полуфабрикатов. Она принялась их разгребать, и её взгляд упал на магнит, прилепленный к дверце. На нём была цитата, вероятно, из какой-то песни: «Дай мне огня».
Она провела пальцем по буквам. Страх никуда не делся. Он был тут, с ней, холодным камнем под ребром. Но теперь рядом с ним было что-то ещё. Не уверенность. Не безопасность. А... азарт. Опасный, безрассудный азарт участника игры, правила которой только что изменились. И ставки выросли.
Она нашла пачку дорогой рисовой лапши и соус. Приготовила. Разложила по двум мискам. И, сделав глубокий вдох, понесла одну из них в студию, на территорию Pharaoh.
Он сидел за пультом, прокручивал только что записанный трек. Услышав её, снял один наушник.
— Войди. Тихо. Послушай.
Она вошла и осторожно поставила миску рядом с ним. Надела наушник, который он протянул. И услышала...
... неистовый, сбивчивый поток сознания. Голос, полный ярости и страха, рифмованный крик о том, как страшно потерять свой огонь. И сквозь всю эту агрессию и самоуничижение пробивалась хрупкая, чистая нота — надежда. На то, что огонь можно найти снова. Не снаружи. Внутри.
Трек закончился. В тишине наушников она обернулась и увидела, что он смотрит на неё, ожидая.
— Ну? — спросил он, и в его глазах читалась неподдельная, детская тревога.
— Это... страшно, — честно сказала Софа. — И честно. И... в самом конце есть строчка, которую можно было бы сделать чуть тише. Чтобы она прозвучала как откровение, а не как крик.
Глеб замер на секунду, затем его лицо расплылось в широкой, настоящей улыбке.
— Чёрт. Да. Ты права. — Он потянулся к клавиатуре. — Садись. Покажи, что ты имеешь в виду.
И Софа села рядом с ним, в святая святых, где рождались его хиты. И начала говорить. А он слушал.