17.
Всю дорогу до дома мы молчали. Мерседес Апреля глухо урчала, проглатывая километры ночного асфальта, а в салоне висело такое тяжелое, густое напряжение, что, казалось, его можно было резать ножом. Петя сидел рядом со мной на заднем сиденье, откинув голову на стекло, и изредка тяжело, хрипло вздыхал.
Когда мы наконец зашли в квартиру, он был пьян настолько, что застрял в прихожей, пальцы не слушались, и он никак не мог расстегнуть молнию на куртке, только злобно сопел. Я устало выдохнула, сама дернула этот замок, помогла ему скинуть обувь и, подставив плечо, практически дотащила его до спальни. Сил на злость уже не осталось, только выматывающая, свинцовая пустота. Я толкнула его на кровать.
— Всё, ложись уже, — тихо сказала я.
Он что-то невнятно промычал в подушку, попытался повернуться на бок и почти сразу вырубился, затихнув и тяжело задышав прямо поверх покрывала.
Я постояла у постели пару секунд, глядя на него сверху вниз. В полумраке спальни от него разило спиртом, дешевым каминным дымом, сигаретами и этим липким, тяжелым перегаром. Внутри снова шевельнулось раздражение, резкое, колючее. На секунду мне стало противно. Спать рядом с ним в одной постели я не собиралась ни за какие коврижки.
Я развернулась, ушла в зал и с грохотом расстелила старый диван. Вытащила из шкафа теплый шерстяной плед, закопалась в него с головой, пытаясь отгородиться от всего мира, и отвернулась к стене.
Перед глазами всё крутился этот безумный день, испуганное лицо Тани, мертвый Джин, о котором заикнулся Апрель... С этими мыслями я и провалилась в беспокойный сон.
Утром я проснулась первой. Солнце еще не успело толком подняться, и квартира тонула в блеклых, сероватых рассветных сумерках. В комнатах стояла звенящая, мертвая тишина, какую можно застать только ранним утром в выходные.
Я медленно сползла с дивана, чувствуя, как от неудобной позы затекла шея. На цыпочках прошла в ванную, включила кран и долго, пригоршнями, плескала в лицо ледяную воду. Кожа горела.
Я кое-как расчесала спутавшиеся за ночь волосы, убрала их в небрежный хвост и посмотрела в зеркало, синяки под глазами были знатные.
Возвращаясь на кухню, я на секунду замерла у приоткрытой двери спальни и заглянула внутрь. Петя лежал ровно в той же позе, в какой я его оставила ночью: в мятой одежде, растрепанный, одна рука тяжело свисала с матраса, едва не касаясь ковра. Настоящий спящий великан, который вчера едва держался на ногах.
Я молча отвернулась, подавляя тяжелый вздох, и пошла на кухню. Первым делом щелкнула кнопкой чайника, а потом настежь распахнула створку окна. В комнату тут же ворвался резкий, бодрящий утренний воздух, пахнущий свежей листвой и сырой землей. Стало зябко, но мне это было нужно, чтобы окончательно прийти в себя. Я встала у столешницы, скрестила руки на груди и уставилась в окно, слушая, как закипает вода.
Минут через десять из коридора донеслись тяжелые, шаркающие шаги. Петя.
Он остановился прямо в дверном проеме, держась рукой за косяк. Глаза сонные, щеки помятые, лицо бледное, типичное похмельное утро человека, который вчера перебрал лишнего. Он щурился от дневного света, как крот, и мучительно сглатывал.
— Вода есть? — хрипло, со свистом спросил он, едва ворочая сухим языком.
Я не произнесла ни слова. Лицо оставалось абсолютно спокойным, почти равнодушным. Я плавно повернулась, достала из навесного шкафчика чистый граненый стакан, открыла кран с фильтрованной водой и налила до самых краев. Поставила стакан на стол перед ним резко, с сухим стуком стекла о пластик.
Петя подошел, схватил стакан огромной ладонью и выпил его почти залпом, крупными, жадными глотками, аж капли по подбородку потекли. Тяжело, шумно выдохнул, утер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на меня, ожидая бури.
Я демонстративно развернулась к нему боком, продолжая гипнотизировать взглядом закипающий чайник. Ноль внимания.
В кухне снова повисла глухая, звенящая тишина. Слышно было только, как за окном чирикают воробьи на ветке. Прошло полминуты, минута. Петя переминался с ноги на ногу, чувствуя, как этот молчаливый прессинг давит на мозги сильнее любой головной боли.
— Ты чего такая? — хрипло выжал он из себя, пытаясь поймать мой взгляд.
Я упорно молчала, даже бровью не повела.
— Катя, — уже требовательнее повторил он, делая полшага вперед.
Опять тишина. Я стояла как восковая фигура.
Он нахмурился, желваки на его небритых щеках едва заметно заходили. Его начинало это откровенно злить. Петя не привык, чтобы его игнорировали.
— Че случилось-то опять? Ну? — в его голосе прорезались привычные раздраженные нотки.
Я спокойно, без суеты открыла банку с заваркой, насыпала пару ложек черного чая в свою любимую кружку. Мои движения были размеренными, точными, и это, похоже, бесило его еще больше.
— Да ебаный в рот... — тихо, сквозь зубы пробормотал он себе под нос, отворачиваясь к окну. — Ты че, разговаривать со мной не будешь теперь? Нашла время в молчанку играть.
Я продолжала упорно игнорировать его присутствие, будто на кухне никого, кроме меня, не было. Это окончательно вывело его из равновесия. Он подошел почти вплотную, так что я кожей почувствовала исходящее от него тепло и этот застоявшийся запах вчерашнего перегара.
— Кать, я с тобой разговариваю вообще-то. Посмотри на меня, — его голос упал до глухого, опасного баса.
Ноль реакции. Я даже плечом не повела.
Петя нервно усмехнулся, дернув плечом, и засунул руки в карманы брюк.
— О-о, понятно. Бойкот решила устроить. Ну давай, давай, походи с гордым видом.
Я взяла закипевший чайник, аккуратно залила кружку крутым кипятком, по кухне тут же поплыл густой пар и терпкий аромат заварки. Поставила чайник на место и только тогда, медленно повернув голову, тихо, но отчетливо сказала:
— Петя, просто извинись.
Он замер. Весь его боевой задор и раздражение куда-то резко испарились. Я впервые за всё утро посмотрела на него прямо в упор, без злости, но с такой глубокой, звенящей обидой в глазах, что он аж сник.
— Мне больше ничего от тебя не надо, — продолжала я, чувствуя, как внутри снова начинает дрожать голос. — Ты вчера даже нормально не извинялся. Просто бросил кость, типа «виноват», и всё.
Петя отвел взгляд почти сразу же. Куда-то делся весь его грозный вид. Было отчетливо видно, как ему стало чертовски неловко, почти стыдно от этих моих простых слов. Он нехотя провел ладонью по затылку, взъерошив и без того лохматые волосы, и снова нервно, как-то потерянно усмехнулся:
— Ну... я сказал же вчера там, в коридоре... виноват. Че еще надо-то?
— Это не извинение, Петь. Это констатация факта, — я покачала кожей.
Он тяжело, со свистом выдохнул через нос, будто из него выпустили весь воздух.
— Кать... Ну хорош.
— Нет, не хорош! — я наконец сорвалась на эмоции, сделав шаг к нему. — Ты весь вчерашний вечер ржал, издевался надо мной, нажрался в хлам посреди дня, телефон отключил, не приехал за мной, хотя обещал! А сейчас стоишь тут и делаешь вид, будто вообще ничего такого не произошло! Будто это я всё придумала!
Петя молчал, насупившись как сыч. Я видела, как его буквально корежит и ломает от этого разговора. Этот человек мог наводить ужас на весь город, мог спокойно смотреть в дуло пистолета, решать жесткие терки с какими-нибудь отморозками за гаражами, но сказать обычное, человеческое «прости» своей жене для него было неподъемной, непостижимой задачей. Гордость пацанская, сука, из всех щелей лезла.
Он тяжело навалился обеими руками на кухонный стол, опустив голову, и тихо, обреченно пробормотал:
— Блять...
Я замолчала и стала ждать. В упор смотрела на его широкую спину, на напряженную шею. Напряжение росло с каждой секундой.
Петя закрыл глаза, шумно вздохнул, будто прыгал в ледяную прорубь, а потом всё-таки выдавил, не поднимая головы:
— Я... не хотел тебя обидеть. Реально не хотел.
Я ничего не ответила, продолжая стоять на месте.
Он наконец поднял на меня свои уставшие, покрасневшие глаза. В них больше не было той пьяной брони или упрямой злости.
— Правда, Кать.
Наступила долгая, тягучая пауза. Чайник на плите тихонько щелкнул, остывая. Петя сглотнул, переступил с ноги на ногу и, будто выдавливая из себя признание под пытками, тихо, почти шепотом произнес:
— И... прости меня.
Слово застряло у него в горле, вышло каким-то шероховатым и натужным, но оно было искренним. Я видела, как покраснели его уши. Не дождавшись от меня моментальной реакции, Петя снова нервно усмехнулся и отвел взгляд куда-то в сторону кухонного гарнитура.
— Блять, ну реально как дурак вчера себя вёл, — в сердцах бросил он, махнув рукой. — Сам знаю.
Он с силой провел ладонью по лицу, будто пытался стереть остатки вчерашнего похмельного позора, тяжело выдохнул и снова посмотрел на меня. Передо мной стоял просто уставший, запутавшийся парень, который чертовски сильно накосячил и сам это понимал.
— Мне правда жаль, что так получилось, — тихо, но твердо добавил он.
Я опустила взгляд на свою кружку с чаем. Горячий пар приятно щекотал нос. В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она уже не была такой удушающей и злой. Она была согревающей.
Петя постоял так пару секунд, разглядывая мои пальцы, сжимающие кружку, а потом подошел еще ближе, оперся бедром о столешницу рядом со мной и скрестил руки на груди. Ему самому было дико неудобно находиться в роли кающегося грешника, он привык отдавать приказы, а не оправдываться.
— И вообще... нам с тобой сейчас ссориться вообще не желательно. Не то время, — уже тише, с намеком на деловой тон сказал он.
Я чуть приподняла на него глаза, собираясь вставить свои пять копеек, но он тут же упреждающе кивнул, перебивая меня:
— Да, я знаю, знаю. Сам вижу. Я сам эту ссору почти и устроил на ровном месте. Косяк мой, сто процентов.
Он снова устало выдохнул, его плечи немного опустились, и он просто пожал руками, будто сдаваясь на мою милость.
— Но я извинился, Кать. Как смог.
И в этот момент на секунду уголок его губ дернулся в едва заметной, слабой и какой-то виноватой улыбке. Той самой улыбке, которую он берег только для меня.
— Теперь уже сама думай... прощать меня или нет. Дело твое.
Я смотрела на него молча, чувствуя, как лед внутри меня окончательно тает. Петя стоял напротив, растрепанный, помятый, с дикой головной болью и уставшими глазами.
И впервые за очень долгое время он не пытался на меня давить, не спорил, не включал авторитета и не строил из себя самого правого человека на земле.
Он просто стоял и ждал, что я скажу. И в этой его непривычной слабости было столько настоящей, глухой любви ко мне, что злиться дальше было просто глупо.
Я чуть опустила плечи и посмотрела на него долгим, все еще уставшим взглядом. Злость ушла, оставив после себя только дикую вымотанность.
— Ладно. Прощаю, — тихо сказала я.
Петя тут же заметно расслабился, и на его помятом лице проступила довольная, облегченная улыбка. Он шумно выдохнул, будто сбросил с плеч мешок с цементом.
— Я больше так пить не буду, нахуй надо, — пробормотал он и с силой протер лицо обеими руками, окончательно прогоняя остатки хмельного морока.
— Тебя никто не тянул, — с легкой издевкой бросила я, но уже без прежней злости.
Взяв теплую кружку с чаем, я развернулась и пошла на балкон, оставив его одного посреди кухни. Напоследок из коридора донесся его громкий крик:
— Ладно, я в душ!
На балконе было свежо. Недавняя хмурая, пасмурная погода потихоньку сдавала позиции, небо затянуло красивыми, пышными облаками, которые медленно разливались по горизонту.
Я сделала хороший глоток чая, и по телу сразу разлилось приятное, спасительное тепло. Рассматривая серые крыши пятиэтажек, я вдруг вспомнила про Таню. Сердце коротко екнуло: надо срочно ей набрать, узнать, как она там после вчерашнего столкновения с этим общаковским придурком.
Я вернулась в коридор, схватила с тумбочки мобильник и побрела обратно на балкон, на ходу вбивая её номер. Гудок, второй... и в трубке раздался знакомый голос.
— Ало? — голос Тани был заспанным, сонным, но вполне себе живым.
Я невольно выдохнула, расслабляя зажатые плечи.
— Привет. Ты как там? Всё нормально? Андрей этот не приходил?
— Да нет, — совершенно спокойно ответила Таня. — Я утром уже в магазин сходила, потом дома сидела. Никого не было вообще, тишина.
Я чуть усмехнулась, качая головой.
— Ну вот, а ты боялась.
— Я тебя умоляю, — фыркнула она в своей привычной манере. — Я просто на всякий случай переживаю. Мало ли у него в башке переклинит.
Пауза на том конце провода затянулась, и Таня спросила уже тише:
— А ты как? Ты где вообще?
Я повернулась к перилам балкона, тяжело опираясь на них свободной рукой.
— Дома.
— С Петей? — Таня сразу оживилась, в её голосе прорезалось фирменное любопытство. — О, ну рассказывай! Живой он вообще или как?
Я тяжело, со свистом выдохнула, глядя на проплывающие облака.
— Таня, он вчера в хлам напился.
— Опа...
— Да не «опа», — раздражённо оборвала я её. — А когда Апрель меня привез, он ещё и издевался надо мной, ухмылялся сидел, как будто это смешно очень.
— Серьёзно?.. Ну ни фига себе.
— Да! Утром проснулся, выполз на кухню с похмелья и такой: «Чё ты со мной не разговариваешь?». — Я поморщилась, вспоминая его недовольную мину. — И даже не извинился нормально сначала. Вообще ноль эмоций, типа так и надо. Я ему прямо сказала: извинись, и всё, тогда поговорим.
— Вот козлина такая, — тут же горячо отрезала Таня, мгновенно принимая мою сторону. — Я бы ему, честно, врезала за такое. Совсем берега попутал.
Я тихо усмехнулась её боевому настрою, но глубоко внутри всё ещё кипело и ворочалось что-то тяжелое, застарелое.
— Таня, я просто... я с самого детства не переношу пьяных людей, вообще. Меня аж трясет от этого.
Она на том конце провода сразу притихла, понимая, что разговор зашел о наболевшем.
Я опустила голову и крепко опёрлась лбом о холодные металлические перила балкона, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомый с детства ком.
— Помню, когда отец напивался... до белой горячки почти. Приставал вечно со своими вопросами дурацкими, допрашивал, с кем я общаюсь, кто меня до дома провожает, орал на всю квартиру иногда... — я с трудом выдохнула, сжимая трубку до побеления пальцев. — Я его за это тогда так сильно ненавидела, Тань.
Свежий майский воздух балкона растворился, и меня с корнем, с дикой скоростью швырнуло назад, в прошлое. В ту самую серую, пропахшую бедой квартиру.
Я стояла в узком проходе кухни, застыв на пороге и даже не сняв до конца куртку пальцы просто онемели. В нос ударил тяжелый, застоявшийся запах дешевых сигарет, водки и чего-то застарелого, пыльного.
Папа сидел за столом один. Горбился на старом стуле. Перед ним почти пустая бутылка водки, эмалированная пепельница, до краев забитая окурками, и граненый стакан с мутными разводами на стекле.
В желтых от никотина пальцах тлела сигарета, сизый дым медленно тянулся к приоткрытой оконной створке.
Тусклый желтый свет кухонной лампы делал эту картину ещё страшнее, подчеркивая глубокие тени на его лице.
Увидев меня, отец медленно, криво усмехнулся углами губ. Взгляд был липким и нетрезвым.
— Явилась, красавица.
Я так и осталась стоять на месте, прижавшись спиной к косяку. Сердце уже сорвалось на сумасшедший галоп, больно стуча в ребра. Знала, что сейчас будет.
Отец сделал глубокую затяжку и медленно выпустил дым прямо в мою сторону.
— Я смотрю, доча, жизнь у тебя в новом городе наладилась, — протянул он, издевательски растягивая слова. — Хахали уже прямо до самого дома довозят.
Я молчала, сжимая зубы так, что заболели скулы.
— Чё молчишь-то? Язык проглотила?
Он посмотрел прямо на меня своими мутными, налитыми кровью, глазами. В них горела какая-то тупая, пьяная обида на весь мир.
— Думаешь, я слепой? Думаешь, я не вижу, с кем ты связалась, а?!
Я нервно сглотнула скопившуюся слюну. В горле пересохло.
— Пап... — тихо, предупреждающе выговорила я.
— Не надо мне тут! — резко, оглушительно рявкнул он и с размаху ударил тяжелой ладонью по столу.
Рюмка подпрыгнула, звякнув о стеклянную бутылку. Я всем телом вздрогнула, вжимаясь в стену.
— Я тебе нормальную жизнь хотел! Нормальную, человеческую! — голос у него становился всё громче, срываясь на хрип, он начал брызгать слюной. — А ты че творишь вообще, Кать?! Этот Димка твой, думаешь, я не знаю, чем этот ублюдок занимается?!
Я чувствовала, как к горлу подступают горячие, злые слёзы, мешая дышать. Но ответить не могла, челюсть будто свело судорогой.
— Бандюган ебаный! — продолжал орать отец, подаваясь всем корпусом вперед. — Сегодня он тебя на машине подвозит, а завтра тебя из-за его терок где-нибудь в канаве найдут с простреленной башкой!
— Он не такой... — из последних сил, еле слышно выдавила я, защищая Диму.
— Да ты че вообще знаешь?! — заорал он, округлив глаза. — Ты маленькая ещё, нихера в людях не понимаешь! Уши развесила, дура!
Я опустила взгляд в пол, рассматривая старый, потертый линолеум. Слёзы уже жгли глаза, но я упрямо держалась, запрещая себе реветь при нем.
Отец резко, с грохотом отодвинул стул и встал. Из-за разницы в росте он казался огромной, подавляющей тучей.
— Я на тебя смотрю последнее время и не узнаю вообще! — он обвиняюще ткнул в меня кривым пальцем. — Сначала шмотки эти импортные, теперь бандиты какие-то хвостом ходят!
Я сделала испуганный шаг назад, в полумрак коридора.
— Пап, хватит, пожалуйста... Перестань.
— Чего хватит?! — он пошёл прямо на меня, тяжело и неровно ступая по кухне. — Я тебе отец вообще-то! И пока ты под моей крышей жрешь и спишь, я буду знать всё! — Его голос уже окончательно сорвался на визг. — Ты думаешь, эти уроды тебя любить будут?! Да им насрать на тебя!
Я уже почти ничего не слышала из-за давящего, оглушительного шума в собственной голове. В груди всё сжалось в один тугой, болезненный узел.
— Сидишь там с ними по машинам, трешься! — продолжал захлебываться он злостью. — Совсем стыд потеряла, дрянь?!
И вдруг, прорезая этот кошмар, входная дверь с грохотом хлопнула.
— Вы че тут орёте на весь подъезд?! — раздался резкий, звонкий мамин голос.
Она быстро вошла на кухню, уставшая, измотанная после тяжелой смены, даже пальто снять не успела. Увидев отцовскую бутылку на столе, мама всё поняла за долю секунды.
— Опять начал?! — резко крикнула мама, без страха становясь прямо между мной и тяжело дышащим отцом, закрывая меня собой. — Тебе делать нечего, скотина?!
— А ты знаешь, с кем твоя дочь связалась вообще?! С кем она шляется?! — рявкнул в ответ отец, пытаясь заглянуть маме за плечо.
Мама даже слушать его не стала. Она быстро повернулась ко мне, мягко, но настойчиво подтолкнув к выходу:
— Катя, иди в комнату. Быстро.
Я стояла ещё секунду, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Потом прошла мимо них, вжав голову в плечи и чувствуя, как крупно, мелко дрожат руки.
За спиной, на кухне, всё ещё доносились глухие крики родителей, звон задетой посуды, грохот стула и мамин уставший, надорванный голос.
А я почти вслепую зашла в свою комнату, до щелчка закрыла дверь, сползла по ней на пол и наконец разрыдалась, намертво зажав рот обеими руками, чтобы ни один звук не прорвался наружу.
Я резко вздрогнула, открывая глаза.
Перед глазами снова были перила балкона, серое небо и остывающая кружка чая в руке. Пальцы судорожно, до боли сжимали пластиковый корпус телефона.
Сердце колотилось где-то в самом горле, а к щеке прилипла мокрая прядь волос. Из динамика доносился взволнованный, громкий голос подруги, которая уже минуту пыталась до меня докричаться.
— Кать? Кать, алло! Ты тут вообще? Нормально всё? Че ты замолчала? — Таня в трубке звучала не на шутку напуганной.
— Нормально, — быстро, почти на автомате ответила я, стараясь прогнать эти детские воспоминания. — Просто бесит это всё. Не хочу, чтобы он таким был.
Она мягко, понимающе вздохнула в трубку.
— Слушай, ну он хоть потом-то извинился нормально?
Я помолчала, слушая далекий шум города.
— Да. Стоял тут на кухне, мялся, как мальчишка. Сказал, что дурак, что навалилось всё сразу.
— Ну хоть так, — пробормотала Таня с явным облегчением. — Значит, понимает всё-таки, что виноват перед тобой.
Я чуть кивнула самой себе, глядя вниз на пустой двор. Внутри наконец-то воцарился относительный покой.
— Ладно, Тань, — сказала я уже гораздо мягче. — Если что, сразу звони, не думай даже. Я на связи.
— Обязательно Кать, береги себя, — сказала она на последок
Она сбросила трубку.
____
Тт: Nezhina
Тгк: слезы нежины
Если глава долго не выходит, вся инфа в тг!!
____