05.
Холод пробирает сразу, как только я выхожу из машины. Воздух сырой и тяжёлый, давит на грудь, будто предупреждает, что легче дальше не будет. Я закрываю дверь и на секунду задерживаюсь, глядя вперёд, туда, где между рядами могил тянется узкая дорожка.
Мне туда.
Я иду медленно, стараясь держаться ровно, но внутри всё сжимается с каждым шагом. Чем ближе, тем тяжелее дышать, будто воздух становится гуще. И вот я подхожу... и вижу.
Свежая земля, тёмная, ещё влажная. Крест. Фотография.
Я останавливаюсь, не в силах сделать ни шаг вперёд.
Лебедь Александра Сергеевна
1968–1999.
Я смотрю на эти цифры и не понимаю. Просто не укладывается. Она же живая. Я её видела. Мы разговаривали, спорили, она стояла передо мной, настоящая, с голосом, с глазами... а теперь только фотография.
По телу проходит холод, ладони становятся липкими, и я всё-таки делаю шаг ближе. Рука сама тянется, я касаюсь креста, потом провожу пальцами по земле, холодной, чужой, окончательной.
И в этот момент меня накрывает.
— Прости меня, Саш... — шепчу я, и голос сразу ломается.
Перед глазами вспыхивает она, живая, с той самой улыбкой, потом наша ссора, резкие слова, которые уже не вернуть назад. Я резко открываю глаза, будто от этого можно избавиться, но не получается.
— Я по тебе очень скучаю... прости меня, пожалуйста... — слова выходят тише, почти без воздуха.
Слёзы текут сами, я даже не пытаюсь их остановить. Наклоняю голову, почти касаюсь лбом креста, плечи начинают дрожать.
— Я не должна была так... не должна была с тобой тогда так говорить...
Голос срывается, дыхание сбивается, и я просто стою и плачу, не думая ни о чём, кроме того, что уже ничего нельзя исправить. Время тянется медленно, будто застряло вместе со мной здесь, и только постепенно дыхание становится ровнее, слёзы уже не так захлёстывают.
Я провожу руками по лицу, вытираю щёки, глубоко вдыхаю холодный воздух и снова смотрю на фотографию. Уже тише, без этого резкого удара внутри, но с тяжестью, которая никуда не денется.
— Я всё исправлю... слышишь?.. я постараюсь...
Я сама не знаю, что именно собираюсь исправить, но мне нужно это сказать. Как будто она может услышать.
Медленно убираю руку и разворачиваюсь. Идти обратно тяжело, будто каждый шаг отрывает меня от неё, но я всё равно иду.
Подхожу к машине, открываю дверь и сажусь внутрь. В салоне тепло, но холод внутри никуда не уходит.
Апрель поворачивается ко мне, смотрит осторожно, уже без своей обычной дёрганости:
— Ну... как ты?
Я смотрю вперёд, моргаю, чтобы убрать остатки слёз, и отвечаю ровно:
— Нормально.
Голос звучит слишком спокойно, даже для меня.
Вадим коротко смотрит в зеркало:
— Поехали?
Я делаю глубокий вдох, собираюсь и тихо говорю:
— Поехали.
Машина трогается, кладбище остаётся позади, но внутри ничего не заканчивается, оно просто остаётся со мной.
Машина идёт по трассе ровно, колёса глухо шуршат по асфальту, за окном тянется серое небо, редкие деревья, мокрая дорога. В салоне тихо, никто не разговаривает. Апрель просто смотрит вперёд, Вадим сосредоточен на дороге.
Я сижу, отвернувшись к окну, и смотрю в одну точку, но не вижу ничего.
И вдруг накрывает.
Как будто меня резко вырывает из этого момента и кидает туда, назад.
⸻
Дверь хлопает так, что сама вздрагиваю.
— Зачем, Саш...? — вырывается у меня сразу, голос срывается, — я могла сама с ним справиться! Ты чего вмешалась?!
Она сидит за столом, поднимает на меня взгляд.
Я сразу замечаю усталость. Такая, что её невозможно спрятать. Но вместе с ней... забота. Глубокая, тихая, от которой только хуже становится.
— Катя... — говорит она спокойно, но тихо, — иногда мы думаем, что можем всё сами. Но не всё решается только смелостью. Этот мужик... Сальников. Он мент...
— Я же не маленькая! — почти кричу я, и слёзы уже текут сами, — я могла справиться!
Голос дрожит, руки тоже, я даже не понимаю, злюсь я или просто боюсь.
Саша встаёт.
Подходит ко мне медленно, осторожно, будто боится, что я сейчас просто рассыплюсь.
Берёт мои руки в свои.
Тёплые.
И это тепло пробивает сильнее любых слов.
— Я знаю, Катя... — говорит она почти шёпотом, глядя прямо в глаза, — но я не могла рисковать твоей жизнью. Ты для меня важнее всего этого Лебедя.
И всё.
Во мне будто что-то ломается.
Слёзы уже не просто текут, меня трясёт, дыхание сбивается, я не могу ничего сказать, только качаю головой, как будто это может что-то изменить.
Я тянусь к ней сама, резко, обнимаю, зарываюсь лицом ей в плечо.
Рыдаю,без попыток выглядеть сильной.
Она обнимает меня в ответ.
Крепко. И просто держит.
⸻
Я резко моргаю.
Салон машины возвращается, шум дороги, серое небо за окном.
Но внутри уже всё по-другому.
Я сжимаю пальцы, отворачиваюсь сильнее к стеклу, чтобы никто не видел лицо.
Горло сжимается.
Теперь я понимаю,она не просто вмешалась. Она спасала меня.
А я тогда... даже не услышала её до конца.
Я закрываю глаза на секунду, делаю вдох, но он выходит рваным.
Машина ровно едет по трассе, фары выхватывают куски мокрой дороги, за окном темнеет всё сильнее. Сначала в салоне тишина, тяжёлая, липкая, но долго она не держится.
Апрель первый не выдерживает, чуть поворачивается ко мне, глаза бегают, но уже без той резкой дёрганости:
— Слушай, Кать... а ты вообще знаешь, как я первый раз на ринг вышел?
Я краем глаза смотрю на него, без особого настроения:
— Ну давай, удиви.
Он сразу оживляется, даже спиной выпрямляется:
— Короче, мне говорят: «Спокойно, не суетись». А я выхожу... и забываю, где у меня левая, где правая.
Вадим усмехается, не отрываясь от дороги:
— Он не забывает, он путает до сих пор.
— Да иди ты, — отмахивается Апрель, но уже смеётся. — Короче, стою, на меня пацан идёт, а я... — он руками показывает, как машет в разные стороны, — просто машу, как мельница.
Я не выдерживаю, чуть улыбаюсь.
— И что, выиграл?
— Конечно, — с гордостью кивает он. — Он сам офигел и упал.
Вадим фыркает:
— Он споткнулся, Кать. Об канат.
Я уже смеюсь, по настоящему.
— Да какая разница, — тут же подхватывает Апрель. — Главное — результат.
Вадим чуть сбавляет скорость, поворачивает, потом говорит:
— Ладно, истории у него так себе. Давай я лучше. Хочешь страшную?
Я киваю, уже немного отвлёкшись:
— Давай.
— Ехали мы как-то ночью, — спокойно начинает он, — трасса пустая, туман такой, что ни черта не видно. И вдруг посреди дороги стоит бабка.
Я напрягаюсь чуть сильнее:
— И?
— А мы тормозим, подходим... — он делает паузу, — а это пакет.
Апрель резко:
— Да ну тебя!
Я смеюсь, уже легче, даже плечи отпускает.
— Вы вообще нормальные? — говорю я, качая головой.
— Мы стараемся, — спокойно отвечает Вадим.
— Видишь, работает, — добавляет Апрель, довольно глядя на меня.
Я смотрю в окно, но уже не так тяжело.
Дорога тянется дальше, разговоры становятся спокойнее, они перекидываются словами, иногда снова что-то рассказывают, и в какой-то момент я перестаю следить за ними.
Глаза сами закрываются.
И я проваливаюсь в сон.
⸻
Просыпаюсь резко.
Сначала не понимаю, где я, потом вижу знакомые дома за окном.
Моя улица.
Я выпрямляюсь, оглядываюсь:
— Мы уже...
— Почти приехали, — спокойно говорит Вадим.
Машина плавно останавливается у дома.
Я выдыхаю, собираюсь, открываю дверь, но перед этим поворачиваюсь к ним:
— Спасибо вам... правда.
Апрель сразу тянет руку:
— Да ладно, Кать, ты чего.
Я пожимаю её, он чуть сжимает крепче, чем надо, но в этом нет ничего неприятного.
Вадим тоже протягивает руку:
— Если что, звони.
— Обязательно, — киваю я.
Я выхожу из машины, закрываю дверь, стою пару секунд, пока они разворачиваются.
Фары скользят по двору, и машина уезжает.
Я остаюсь одна.
Подхожу к дому, открываю калитку, захожу во двор. И сразу замечаю что на кухне горит свет.
Значит, он дома.
Я открываю дверь, захожу внутрь:
— Я дома.
Снимаю кожаную куртку, вешаю её, и в этот момент из кухни выходит Петя.
Он сразу подходит, наклоняется и целует меня в щёку.
— Ну как ты? Всё нормально?
— Нормально... просто устала.
Петя смотрит внимательнее, взгляд сразу цепляется за лицо, за глаза, будто считывает всё без слов. Челюсть слегка сжимается, он проводит языком по губе и тихо выдыхает.
— Вижу... — говорит он уже не так просто, а с нажимом. — Глаза потухшие, ходишь еле-еле... Кать, ты себя до края не доводи, слышишь?
Он кивает в сторону кухни:
— Давай, иди поешь нормально. Я там не просто так возился, а чтобы ты хоть в себя пришла.
Я снимаю каблуки, иду на кухню, сажусь за стол. Передо мной тарелка, от еды идёт тепло.
Петя садится напротив, опирается локтями о стол, смотрит, как я начинаю есть, не отворачивается.
— Ну? — говорит он. — Как дорога прошла? Эти двое тебя не напрягали?
— Более чем. Они хорошие.
Он усмехается, чуть качает головой:
— Ага... хорошие. Апрель тебя не заебал своими байками? Он если заведётся, его потом не заткнёшь.
— Достал. Но это помогло.
Петя кивает, как будто это и ожидал:
— Ну, значит, не зря я этого придурка с тобой отправил. Хоть толк есть.
Он чуть меняет позу, взгляд уходит в сторону на секунду, потом обратно ко мне:
— А Вадим?
— Спокойный. Надёжный. С ним вообще не страшно было ехать.
Петя кивает уже более серьёзно:
— Вот Вадим да. Он без лишнего базара делает, как надо.
Я продолжаю есть, но усталость никуда не уходит.
Я доедаю молча, почти не поднимая глаз. Петя сначала смотрит на меня, потом будто на секунду выпадает из этого момента, поворачивает запястье, смотрит на часы. Взгляд становится другим, собранным.
Он быстро возвращается обратно, как будто ничего не было, но я это замечаю.
— Чего? — спрашиваю я, не отрываясь от тарелки.
Он отмахивается, спокойно:
— Да так... по делам надо будет через пару часов сгонять.
Я поднимаю на него взгляд:
— Серьёзно?
Он кивает, берёт со стола зажигалку, крутит её в руках:
— Да, Кать, надо кое-что решить. Быстро съездим и обратно.
— С кем?
— С Апрелем, — отвечает он сразу. — Ничего серьёзного, не накручивай.
Я пару секунд смотрю на него, будто пытаюсь понять, но не лезу дальше.
— Ладно...
Он чуть наклоняет голову, смотрит внимательнее:
— Ты давай не думай лишнего. Это не те дела, где тебе надо голову забивать.
Я киваю, возвращаюсь к еде:
— Я и не думаю.
Он усмехается уголком губ, но больше ничего не говорит.
Я встаю, иду в ванную, включаю воду. Тёплый пар быстро наполняет комнату.
Становлюсь под душ и стою, не двигаясь. Вода течёт по плечам, по спине, и становится чуть легче.
Мысли всё равно есть, но уже не так давят.
Я моюсь, потом вытираюсь, надеваю чистую одежду, смотрю в зеркало, выгляжу спокойнее, хотя усталость всё равно видно.
Открываю дверь и выхожу.
Петя уже в коридоре.
На нём спортивный костюм Adidas,
тёмно-синий , аккуратный, кроссовки, всё собрано.
Он оборачивается:
— Всё?
— Да.
Он подходит ближе, смотрит на меня, как будто проверяет, всё ли нормально.
Потом наклоняется и целует в губы, коротко, но уверенно.
— Я поехал.
— Давай... аккуратно.
Он усмехается:
— Не первый день.
Берёт ключи, открывает дверь, на секунду оборачивается:
— Закройся и не открывай никому.
— Хорошо.
Он кивает и выходит.
Дверь закрывается, и сразу становится тихо.
Я стою немного, потом иду на кухню, убираю со стола, мою посуду. Вода шумит, тарелки звенят.
Потом вытираю руки, иду в комнату, включаю телевизор, сажусь на диван.
Я сижу перед телевизором, щёлкаю каналы, но вообще не понимаю, что там показывают. Время тянется медленно, в квартире тихо, только звук из телевизора и редкие машины за окном. Я даже не замечаю, сколько уже прошло.
И вдруг дверь.
Резко, громко, с ударом.
Я сразу напрягаюсь, сердце будто подпрыгнуло. Встаю и почти бегом иду в коридор.
Петя.
Он заходит быстро, дверь за собой закрывает, но как-то неровно, плечом. Я сразу замечаю, он держит левое предплечье, и сквозь пальцы течёт кровь.
У меня внутри всё обрывается.
— Петь... ты что?!
Я подлетаю к нему, хватаю за руку:
— Ты как?! Что случилось?!
Он усмехается криво, будто это вообще не серьёзно:
— Да нормально всё... пропустил немножко.
— Нормально?! — у меня голос срывается. — Ты весь в крови!
Я тяну его в комнату, буквально усаживаю на диван.
— Сиди! Не двигайся!
Он садится, но видно, что держится через силу.
Я быстро хватаю ножницы, аптечку, подхожу к нему и, не церемонясь, разрезаю ткань на рукаве.
Ткань расходится, и у меня на секунду дыхание перехватывает.
Кровь.
Рана глубокая, края разошлись, всё мокрое.
— Чёрт... — вырывается у меня.
Руки уже дрожат, но я беру себя в руки. Достаю вату, заливаю спиртом.
— Сейчас... потерпи, — говорю я быстро.
Прижимаю к ране.
Петя резко втягивает воздух, сжимает зубы:
— Бля...
— Тихо! — говорю я сразу. — Сейчас надо, Петь, терпи!
Я убираю, снова прижимаю, кровь всё равно сочится.
— Держи вот здесь, — вкладываю ему вату в руку. — Сильно держи!
Он кивает, сжимает, рука напряжена.
Я быстро роюсь в аптечке, достаю всё, что нужно, но внутри паника:
— Как ты вообще... куда ты полез?!
— Да всё нормально, Кать... — он выдыхает, но голос уже тяжелее.
Я смотрю на рану, понимаю, что просто обработкой не обойтись.
— Всё плохо... — говорю я, уже тише. — Надо зашивать, Петь...
Он поднимает на меня взгляд:
— Ну так зашивай.
Я замираю на секунду:
— Я... я никогда этого не делала...
Он усмехается, даже сейчас:
— Делай, Кать. Я знаю, что ты сможешь.
Я выдыхаю, беру иголку, нитку. Руки трясутся так, что я их еле удерживаю.
— Не дёргайся, ладно...
Я наклоняюсь ближе, начинаю.
Первый прокол, и у меня внутри всё сжимается.
Петя резко втягивает воздух, пальцы сжимаются сильнее:
— Сука...
— Потерпи, — быстро говорю я, почти шёпотом. — Чуть-чуть осталось...
Я зашиваю, медленно, аккуратно, хотя руки дрожат. Кровь мешает, я вытираю, продолжаю.
— Ну как там? — спрашивает он через зубы.
— Нормально... почти... — отвечаю я, не поднимая головы.
Шов получается неровный, но держит.
Я заканчиваю, выдыхаю:
— Всё... сейчас перевяжу.
Начинаю бинтовать, крепко, аккуратно.
И тут он вдруг говорит:
— Там ещё... на спине.
Я замираю:
— Что?..
— Тоже задело... по касательной, но лучше глянь.
— Повернись.
Он тяжело разворачивается, и я поднимаю ткань.
Там тоже рана, не такая глубокая, но кровь есть.
— Господи...
— Да не ори, — тихо говорит он.
Я снова беру вату, спирт.
— Сейчас будет больно.
Я обрабатываю, он сжимает зубы, но уже почти не реагирует так резко.
Снова иголка.
Я шью быстрее, но аккуратно, уже чуть увереннее.
— Всё... всё... — говорю, когда заканчиваю. — Готово.
Перевязываю.
Потом отстраняюсь, смотрю на него, руки всё ещё трясутся.
— Ты вообще... ты понимаешь, что мог...
Он перебивает, тихо, но твёрдо:
— Но не сдох же.
Я смотрю на него, злость и страх смешиваются.
Я беру его за руку, осторожно, чтобы не задеть перевязки.
— Давай, пойдём, — тихо сказала я.
Он сначала даже не двигается, потом медленно встаёт, опираясь на меня.
— Сам дойду, — пробормотал он.
— Вижу я, как ты сам, — спокойно сказала я и не отпустила.
Мы медленно доходим до комнаты. Я одной рукой откидываю одеяло, второй держу его, чтобы не потерял равновесие.
— Садись аккуратно, — сказала я.
Он опускается на край кровати, потом ложится, тяжело выдыхает, сразу видно что держался из последних сил.
Я поправляю подушку под его голову, подтягиваю одеяло.
— Больно? — тихо спросила я.
— Терпимо, — спокойно сказал он.
Я смотрю на него чуть дольше, проверяю, не пошла ли кровь через бинты, всё ли нормально.
— Если что сразу скажи, — сказала я.
— Скажу, — коротко ответил он.
Я обхожу кровать, ложусь рядом. Не прижимаюсь сразу, просто ложусь на свою сторону, подтягиваю одеяло.
В комнате тихо.
Я лежу, смотрю в потолок, но чувствую его рядом, его дыхание, тепло. Мы сразу уснули.
______
Балкон холодный, воздух свежий, после квартиры даже слишком. Петя стоит у перил, опирается на них локтями, сигарета между пальцами, дым уходит вверх.
Я выхожу тихо, дверь за спиной почти не слышно закрывается. Подхожу сзади, не говоря ничего, просто обхватываю его за спину, аккуратно, чтобы не задеть рану.
Он чуть поворачивает голову, но не отстраняется.
— Ты как вообще стоишь? — говорю я, обнимая его сзади, — Тебе бы лежать сейчас, а не курить на холоде.
— Да нормально всё, Кать, — он усмехается, делает затяжку и выдыхает дым в сторону. — Не в первый раз продырявили, переживу.
Я провожу рукой по его груди, аккуратно:
— Больно? — спрашиваю я.
— Терпимо, — коротко отвечает он. — Ты нормально зашила, кстати.
— «Нормально»... — я тихо фыркаю. — Я первый раз вообще это делала, у меня руки тряслись, — сказала я.
— Зато сделала, — он усмехается. — Видишь, какая у меня жена... и шьёт, и лечит, и не ноет, — сказал он.
— Я ною, просто не тебе, — отвечаю я.
— Правильно, — кивает он. — Мне не надо, я и так знаю.
Я утыкаюсь ему в спину.
— Дурак ты, Петь, — говорю я тихо, сказала я.
— Есть такое, — спокойно отвечает он.
И в этот момент у него звонил телефон.
Он морщится, достаёт его, подносит к уху.
— Ща, подожди, — говорит он мне, убирая мою руку с себя не грубо, просто чтобы взять трубку.
Сигарету зажимает в зубах, отвечает:
— Да, алё.
— Привет, сына.
Он на секунду замирает.
Глаза меняются.
— Ты где мой номер нашла? — голос сразу жёсткий.
— Люди помогли. Тебе же тоже люди помогли досрочно выйти.
Он усмехается без радости:
— Чё ты хотела?
— Увидеться.
Петя чуть отводит взгляд, делает затяжку.
— Ну давай попробуем, — говорит он.
— Сегодня. В Метелице в 11.
Телефон убирает в карман, сигарета всё ещё в зубах. Он стоит несколько секунд, не двигаясь.
Потом тихо, сквозь зубы:
— Просекла всё-таки... сука.
Я подхожу ближе, смотрю на него сбоку:
— Кто звонил?
Он не сразу отвечает, потом вытаскивает сигарету, стряхивает пепел:
— Мать.
_______
Тгк: Слезы Нежины
Тт: Hezhina