11 часть
Несколько дней от Анара не было ни звонков, ни сообщений. Я старалась не накручивать себя, но в голове то и дело всплывали его слова: «Я пока не готов...» Казалось, тишина между нами становилась всё гуще, заполняла собой всё пространство — и от этого было ещё тяжелее.
А потом... Потом подписчики в предложку кинули скрин со стрима. На нём Анар был в Краснодаре — сидел на веранде, рядом с ним Лера, а чуть позади виднелся пожилой мужчина — видимо, его дед. Они смеялись, на столе стояли чашки, вокруг царила какая-то домашняя, тёплая атмосфера. И от этой теплоты мне стало ещё больнее — будто меня исключили из чего-то важного, из его жизни.
Я долго смотрела на этот скриншот, а потом просто закрыла ноутбук. Всё стало ясно. Раз я ему не нужна — то и держать его не буду. Не стану цепляться за человека, который сам не знает, чего хочет.
В этот же день мне позвонил Ренат.
— Так, Катюнь, что это всё значит? — в его голосе звучала не только озабоченность, но и лёгкая строгость, как всегда, когда он чувствовал, что со мной что-то не так. — Я вижу, ты какая-то тихая, Анара не видно... Рассказывай.
Я вздохнула, пытаясь сдержать подступающие слёзы.
— Рен... Мы поговорили. Я сказала, что хочу семью. А он сказал, что не готов. И... с тех пор не звонил. А сейчас вот подписчики прислали скрин — он в Краснодаре, со своим дедом... и с Лерой.
На том конце провода повисла пауза. Я почти физически ощущала, как брат переваривает услышанное.
— С Лерой, значит, — наконец произнёс он. — И что, по этому скрину ты уже всё решила? Что он с ней, что вы расстались?
— А разве не очевидно? — я невольно повысила голос. — Он не пишет, не звонит. А там они вместе, смеются... Я не буду навязываться, Рен. Если для него это всё — просто отношения без будущего, то зачем тянуть?
Ренат тяжело вздохнул.
— Катюш, ты же знаешь Анара. Он иногда такой... тугодум. Может, он сейчас сидит там и сам не понимает, что натворил. Ты же видела, как он к тебе относился. Думаешь, это всё было наиграно?
— Не знаю, Рен, — я почувствовала, как голос начинает дрожать. — Может, и не наиграно. Но если он не готов, если для него важнее стримы, поездки, свобода... то я не стану его менять. Не хочу быть тем человеком, который тянет его вниз.
— Никто никого не тянет вниз, — в голосе Рената зазвучала твёрдость. — Просто иногда люди боятся. Боятся ответственности, боятся сделать шаг, который изменит всю их жизнь. Но это не значит, что они не любят.
Я промолчала. Слова брата звучали разумно, но в душе всё равно было горько.
— Слушай, — продолжил Ренат уже мягче. — Не руби с плеча. Дай ему время. Или... дай себе время. Подумай, чего хочешь ты. И если поймёшь, что без него не можешь — скажи ему это ещё раз. Честно, открыто. А если нет... что ж, значит, так тому и быть. Но не решай всё за него.
— Легко тебе говорить, — пробормотала я, вытирая слёзы. — Ты с Ликой... у вас всё понятно.
— У нас тоже не сразу всё стало понятно, — возразил Ренат. — Были и ссоры, и недопонимания. Но мы говорили. Честно. И это главное.
Я снова вздохнула. В его словах был смысл, но сердце всё ещё сжималось от боли.
— Ладно, Рен. Спасибо. Я подумаю.
— Вот и отлично, — в его голосе послышалась улыбка. — И не забывай, что у тебя есть брат, который всегда на твоей стороне. Если этот твой Анар будет дурака валять — дай знать, я с ним сам поговорю.
Я невольно рассмеялась сквозь слёзы.
— Договорились.
Мы попрощались, и я отложила телефон. В голове всё ещё крутились мысли, но теперь они были не такими хаотичными. Может, Ренат прав? Может, не стоит ставить точку так быстро? Но одно я знала точно: я не буду умолять о любви. Если Анар захочет вернуться — он вернётся. А если нет... Значит, впереди меня ждёт что-то новое. Что-то своё.
Прошла неделя. Всё это время он не писал, не звонил — и всё чаще стримил с Лерой. Их совместные эфиры набирали тысячи просмотров, в чате шутили про «новую пару», а я старалась не заходить на его канал — но всё равно откуда-то узнавала детали: то подруга скинет ссылку, то в ленте всплывёт нарезка. Каждый такой фрагмент будто оставлял крошечную царапину — не смертельную, но саднящую.
В один день в паблик STREAM INSIDE выложили пост: «Стримерша Екатерина Пашаева и Анар Абдуллаев расстались? Парня стали замечать с тиктокершей Лерой Симкой, но сама пара ничего не подтверждала. Ждём ответ от пары».
Я прочла это, сидя на кухне, с чашкой остывшего кофе в руках. Экран телефона будто обжёг пальцы. На секунду захотелось написать гневный комментарий, опровергнуть, закричать в пустоту соцсетей, что всё не так просто, что был разговор, что было больно, что я просто не стала цепляться за человека, который не готов... Но вместо этого я просто закрыла пост.
Через пару минут посыпались сообщения: «Катя, это правда?», «Вы расстались?», «Что случилось?» Я отложила телефон экраном вниз, будто так можно было заглушить этот гул чужих вопросов.
Позвонила Лика.
— Ты видела этот пост? — без предисловий начала она.
— Видела, — я старалась говорить ровно. — Но... что я могу сказать? Официально мы ничего не объявляли. И сейчас... не знаю, есть ли смысл что-то объяснять.
— Смысл есть всегда, — твёрдо сказала Лика. — Люди любят додумывать. А ты не обязана оправдываться, но если хочешь — скажи своё слово. Только то, что тебе по-настоящему важно.
Я помолчала, глядя в окно. За стеклом шёл мелкий дождь, капли стекали по стеклу, как несказанные слова.
— Я не хочу ни оправдываться, ни устраивать шоу из своей боли, — наконец ответила я. — Мы поговорили. Он сказал, что не готов. А потом... просто исчез. И начал стримить с Лерой. Может, это и есть ответ.
— Может, — мягко согласилась Лика. — А может, он просто растерялся. Ты же знаешь, как они, парни, иногда боятся сказать лишнее. Но, Катя... не позволяй чужим постам решать за тебя, что ты чувствуешь.
— Знаю, — я выдохнула. — Просто... неприятно, когда твою жизнь обсуждают как сюжет сериала.
— Понимаю, — в её голосе звучало искреннее сочувствие. — Если захочешь, приезжай к нам. Или просто выговорись. Мы с Реном всегда рядом.
— Спасибо, — я почувствовала, как в горле встаёт комок, но сдержалась. — Я справлюсь. Просто нужно время.
Мы попрощались, и я снова посмотрела на телефон. Там уже висело уведомление из другого паблика — кто-то сделал коллаж из старых фото нас с Анаром и свежих кадров с ним и Лерой. Я заблокировала этот паблик, потом ещё один, похожий. Не хотела больше этого видеть.
Вечером написал Ренат: «Катюнь, держись. Не обращай внимания на этот шум. Если что — мы рядом». Я улыбнулась. Вот оно — настоящее. Не хайп, не просмотры, не домыслы подписчиков. А люди, которые просто рядом.
Я открыла заметки в телефоне и начала писать. Не пост для соцсетей, не ответ пабликам. Просто для себя. О том, что чувствую, о том, как больно, но как при этом понимаю, что поступила верно. О том, что хочу семью, хочу любви — и не готова соглашаться на меньшее.
Закончив, я закрыла заметку и открыла календарь. В следующую субботу был запланирован мой стрим — первый после той встречи с Анаром. Я долго думала, стоит ли выходить в эфир, но теперь решила: да. Не ради просмотров, не ради хайпа. Ради себя. Чтобы показать, что я не сломалась. Что я всё ещё здесь.
И пусть пока в сердце пусто, а вопросы без ответов звенят в голове, как незакрытые вкладки. Я знаю: рано или поздно они закроются. А пока — есть дела. Есть стримы. Есть друзья. Есть жизнь, которая продолжается.
Я выложила пост в свой тг‑канал: «Ребят, мне тяжело это писать, ведь я сама ничего не понимаю, но можно сказать, что с Анаром мы больше не вместе. Могу сказать только от себя, что я хотела семью, но это не важно. И не нужно хейтить его. Мы поговорили и пришли к такому выводу».
Нажала «опубликовать» и отложила телефон, будто сбросила с плеч тяжёлый груз — но облегчения не было. Только гулкая пустота и странное ощущение, будто только что поставила печать на документе, который нельзя отозвать.
Почти сразу посыпались уведомления. Я не решалась открыть чат — боялась увидеть и слова поддержки, и ядовитые комментарии, которые неизбежно всплывут в такой ситуации. Но потом всё-таки разблокировала экран.
«Катя, мы с тобой! Держись», «Очень жаль, вы были красивой парой», «Не переживай, найдёшь того, кто оценит», «Спасибо, что честно. Без хайпа и шоу — это достойно» — эти сообщения грели душу, и на глазах невольно выступили слёзы.
Но были и другие: «А Лера, значит, повезло?», «Он её ещё на свадьбе заприметил, да?», «Ну вот, опять парни не готовы, когда девушки уже всё решили». Я пролистывала их, стараясь не цепляться взглядом за едкие фразы.
Вдруг пришло личное сообщение от Равшана: «Ты молодец. Честно и по‑взрослому. Если захочешь поговорить — звони в любое время». Сэм прислал просто эмодзи с сердечком и обнимашками — и от этой простой поддержки стало чуть легче.
Лика написала чуть позже: «Горжусь тобой. Ты смогла сказать это так, чтобы никого не ранить — даже когда самой больно. Если захочешь, приезжай — испеку твой любимый пирог». Я улыбнулась сквозь слёзы и напечатала в ответ: «Спасибо. Наверное, скоро приеду. Пирог сейчас — то, что нужно».
Ренат не стал писать — вместо этого позвонил. Я ответила почти сразу.
— Ну вот, — сказал он без предисловий, но без упрёка, — сказала. И правильно. Нечего тянуть.
— Мне страшно, Рен, — призналась я, сжимая телефон. — Страшно, что это всё. Что я всё испортила, или наоборот — что поступила верно, но от этого не легче.
— Ты не испортила, — твёрдо сказал он. — Ты была честной. А честность — это всегда правильно. И да, больно. Но пройдёт. Ты же Пашаева. Мы не сдаёмся.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
— Спасибо.
— И ещё, — голос Рената стал чуть тише, — не закрывайся. Не прячь эту боль за улыбкой для камеры. Чувствуй. А мы рядом.
Мы попрощались, и я снова посмотрела на экран. В комментариях уже развернулась дискуссия: одни защищали меня, другие гадали, что же случилось на самом деле, третьи пытались «разоблачить» Анара. Я открыла настройки и отключила комментарии под постом — не потому, что испугалась, а потому что сейчас мне не нужно было чужое мнение. Только тишина, чтобы услышать себя.
Телефон снова завибрировал — новое сообщение. Я вздрогнула, увидев имя отправителя: Анар. Сердце пропустило удар. «Катя, я видел твой пост. Спасибо, что не стала меня обвинять. Мне жаль, что так вышло. Я правда не хотел тебя ранить».
Я перечитала сообщение несколько раз. Пальцы сами начали набирать ответ, но я остановилась. Что сказать? «Мне тоже жаль»? «Может, попробуем ещё раз»? Я не знала. Знала только, что сейчас не готова.
Удалила набранный текст, написала коротко: «Я понимаю. Береги себя». И нажала «отправить».
Экран погас, и в комнате стало тихо. Я подошла к окну. За стеклом шёл дождь, смывая с города пыль и следы прошлого дня. И где-то внутри, сквозь боль и пустоту, шевельнулось что-то новое — не надежда, нет. Пока только ощущение, что этот дождь смоет и мои старые сомнения. А дальше... дальше будет видно.
Я решила, что больше не могу оставаться тут. Собрав все вещи — не так уж и много оказалось, если честно, будто и не жила тут по-настоящему, — я решила переехать обратно в Грузию, к брату. Будто сама земля звала меня домой, туда, где воздух пахнет иначе, где каждый уголок напоминает о детстве, где рядом те, кто не будет задавать лишних вопросов, а просто обнимет и скажет: «Мы рядом».
По прилёту меня встретил Ренат. Он не стал расспрашивать, не стал жалеть — просто взял мои чемоданы и сказал: «Поехали. Дом ждёт».
Дом... Мы заехали в наш старый район, и сердце защемило от знакомых видов: вот кафе, где мы с братом объедались чурчхелой после школы, вот парк, где я впервые упала с велосипеда, а Рен потом тащил меня домой, всю в ссадинах, но смеющуюся. Всё было таким родным, таким настоящим.
Я забрала ключи от нашей когда-то общей квартиры. Ренат молча протянул их мне — старые, тяжёлые, с потёртой биркой. Открывая дверь, я задержала дыхание, словно боялась, что внутри всё будет так же, как в тот день, когда я уезжала. Но нет — квартира была пуста, лишь пыль лежала ровным слоем на подоконниках, да солнечный свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы.
Я начала раскладывать вещи по местам. Распаковывала коробки медленно, будто заново знакомясь с каждой вещью. Вот фото в рамке — мы с Ренатом, ещё совсем дети, смеёмся в камеру. Вот мой старый блокнот с каракулями — оказывается, я когда-то мечтала стать космонавтом. Вот шарф, который Лика связала мне в прошлом году — небрежный, немного кривой, но такой тёплый.
Ренат вошёл в комнату, неся две чашки чая. Поставил одну рядом со мной и сел прямо на пол, прислонившись спиной к стене.
— Ну что, сестрёнка, — сказал он, делая глоток. — Начинаем с чистого листа?
Я улыбнулась, глядя на него. В этот момент поняла, что сделала правильный выбор.
— Да, — ответила я, тоже садясь на пол рядом с ним. — С чистого листа.
Мы сидели так какое-то время, пили чай и молчали — но это было то самое молчание, которое не давит, а успокаивает.
Потом я продолжила разбирать вещи. Разложила одежду в шкаф, расставила книги на полках — те самые, которые когда-то читала перед сном. На стене повесила несколько фотографий: с Ликой, с ребятами, одну — старую, с Ренатом. Комната постепенно наполнялась жизнью, будто оживала вместе со мной.
Ближе к вечеру позвонила Лика.
— Катюша, ты уже устроилась? — её голос звучал так тепло, что на душе сразу стало легче.
— Почти, — ответила я. — Сейчас закончу с вещами и, наверное, завалюсь спать. Устала с дороги.
— Конечно, отдыхай, — сказала она. — А завтра приезжай к нам на ужин. Я как раз хочу попробовать новый рецепт хачапури.
— С удовольствием, — рассмеялась я. — Только предупреждаю: если будет вкусно, съем всё сама.
Лика тоже рассмеялась, и этот смех был таким знакомым, таким домашним, что я почувствовала, как последние остатки тревоги тают без следа.
Когда с вещами было покончено, я оглядела комнату. Она выглядела теперь совсем иначе — не пустой и чужой, а моей. Здесь было тихо, спокойно, и не было ни одного напоминания о той боли, которую я оставила в прошлом.
Я подошла к окну. За стеклом темнело небо, зажигались огни города. Где-то внизу смеялись дети, слышались голоса прохожих. Жизнь шла своим чередом. И моя жизнь тоже. Только теперь она начиналась заново — здесь, дома, среди тех, кто действительно меня любит.
Ренат заглянул в комнату:
— Ну как, всё?
— Всё, — кивнула я. — Спасибо, Рен.
Он улыбнулся, чуть взъерошил мне волосы, как в детстве:
— Всегда пожалуйста. Теперь спи. Завтра будет новый день.
И я действительно уснула быстро — впервые за долгое время без тревожных мыслей, без вопросов, без ожидания уведомления на экране телефона. Просто уснула, зная, что утром проснусь дома.
Так прошёл месяц. Я старалась жить заново: обустроила комнату, возобновила стримы — уже с новым форматом, более личным, — часто гостила у Рената и Лики, а ещё записалась на курсы грузинской кухни, о которых давно мечтала. Всё это помогало отвлечься, почувствовать, что жизнь идёт вперёд.
Но в последнее время мне стало плохо. Сначала я списывала это на усталость, на смену климата, на то, что слишком резко начала новую жизнь. Но тошнота по утрам, постоянная сонливость и странная чувствительность к запахам уже нельзя было игнорировать. И однажды утром, едва успев добежать до ванной, я поняла: тянуть дальше нельзя. Нужно провериться.
Я записалась к врачу. В поликлинике было шумно: дети плакали, взрослые переговаривались, кто-то листал старые журналы у стойки регистрации. Я сидела на жёстком стуле, сжимая в руках папку с документами, и пыталась успокоить бешено колотящееся сердце. «Это наверняка просто сбой, — твердила я себе. — Переутомление, стресс после переезда... Всё будет нормально».
Когда меня наконец вызвали, я вошла в кабинет, стараясь выглядеть спокойной. Врач — пожилая женщина с внимательным взглядом — выслушала мои жалобы, задала уточняющие вопросы, потом отправила на анализы и УЗИ.
Следующие несколько дней тянулись мучительно медленно. Я старалась заниматься делами, но мысли то и дело возвращались к тому визиту. Даже на стриме пару раз теряла нить разговора, улетая куда-то в свои тревоги. Ребята в чате заметили, что я какая-то рассеянная, и засыпали вопросами. Я отшучивалась, говорила, что просто много работы, но внутри всё сжималось от неизвестности.
Наконец, в один из вечеров мне позвонили из клиники.
— Екатерина, результаты готовы, — сказала медсестра. — Вы можете приехать за заключением или мы можем выслать его на электронную почту.
— Высылайте, пожалуйста, — ответила я, чувствуя, как ладони становятся влажными.
Через несколько минут на почту пришло письмо. Я открыла его, глядя на экран почти с ужасом. Несколько строк медицинского текста, а потом — чёткий вывод.
Я перечитала дважды, потом ещё раз. В голове стало пусто. «Беременна. Срок — около шести недель».
Мир будто замер. Я откинулась на спинку стула, глядя в окно, на огни вечернего города. Беременна... От Анара.
В памяти всплыли наши разговоры, его улыбка, тот тяжёлый момент расставания. «Я пока не готов...» — его слова звучали теперь с новой, пугающей ясностью. Что делать? Как сказать ему? А если он снова скажет, что не готов? А если вообще не поверит?
Телефон зазвонил. На экране высветилось «Ренат». Я на секунду задумалась, потом нажала «ответить».
— Катюнь, ты где? — голос брата звучал бодро. — Лика испекла твой любимый пирог, приезжай!
Я молчала, не зная, как начать.
— Рен... — наконец выдавила я. — Мне нужно с тобой поговорить. Лично. Это важно.
На том конце провода повисла пауза.
— Ты в порядке? — в голосе Рената зазвучала тревога.
— Я... не знаю, — призналась я. — Просто приезжай, ладно? Или я к вам... Мне... мне страшно.
— Сиди дома, я сейчас буду, — сказал он твёрдо. — Всё будет хорошо. Понял?
— Понял, — прошептала я, и впервые за весь день из глаз покатились слёзы.
Я положила телефон на стол и снова посмотрела на экран, где всё ещё был открыт медицинский документ. «Беременна». Одно слово, а в нём — целая жизнь, которая только начинается. И которую теперь придётся строить самой. Или... не одной?
Ренат приехал с Ликой. Я открыла им дверь — и они сразу увидели меня в слезах. Ренат тут же шагнул вперёд, положил руки мне на плечи:
— Катя, что случилось? Что-то с здоровьем?
Лика, стоявшая чуть позади, внимательно вгляделась в моё лицо, потом тихо закрыла за собой дверь, отсекая уличный шум.
Я всхлипнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и выпалила, будто бросаясь в ледяную воду:
— Я беременна. Срок — шесть недель.
На секунду в коридоре повисла тишина. Ренат замер, его взгляд стал острым, изучающим, будто он пытался понять, не шутка ли это. А потом выражение его лица сменилось — в глазах проступила смесь шока и... заботы.
— Беременна... — медленно повторил он. — От Анара?
Я кивнула, опустив взгляд.
— И... он знает? — осторожно спросила Лика, подходя ближе и мягко касаясь моей руки.
— Нет. И не узнает, — я резко подняла голову, в голосе зазвучала твёрдость, которой на самом деле не чувствовала. — Он ясно дал понять, что не готов. Что для него сейчас важнее стримы, проекты... Я не буду навязывать ему ребёнка. Не буду заставлять быть с нами только из чувства долга.
Ренат шумно выдохнул, провёл ладонью по лицу.
— Катюнь... — начал он, но запнулся. Потом посмотрел на меня так, как смотрел, когда я была маленькой и разбивала коленки: строго, но с бесконечной нежностью. — Ты понимаешь, что это не просто «навязывать»? Это его ребёнок тоже. Он имеет право знать.
— Имеет, — согласилась я. — Но что изменится, если он узнает? Он скажет «я не готов» — и что? Я буду ждать, пока он «созреет»? Или буду жить с человеком, который остался рядом только потому, что «так надо»? Я не хочу такой семьи, Рен.
Лика молча обняла меня — крепко, по-сестрински, и от этого простого жеста на душе вдруг стало чуть легче.
— Катя, — тихо сказала она, — ты сейчас говоришь из боли. Из обиды на то, что он не оправдал твоих ожиданий. Но подумай: если он любит тебя, то новость о ребёнке может всё изменить. Может, он просто испугался тогда? Не справился с эмоциями?
— А если нет? — я отстранилась, глядя на неё. — Если для него это станет ещё большим грузом? Если он возненавидит и меня, и ребёнка за то, что его жизнь пошла не по плану? Я не хочу рисковать. Не хочу, чтобы мой ребёнок чувствовал себя обузой.
Ренат нахмурился, хотел что-то сказать, но Лика легонько коснулась его руки, останавливая.
— Хорошо, — сказала она мне. — Это твоё решение. И мы его уважаем. Но знай: что бы ни случилось, мы с тобой. Я помогу, чем смогу. И Рен тоже. Мы — семья.
— Конечно, — тут же подхватил Ренат, чуть смягчившись. — Ты что, думала, я брошу свою сестрёнку в такой момент? Да я... — он запнулся, сглотнул, и в его глазах я увидела то, чего не замечала раньше — страх. За меня. За будущего малыша. — В общем, не выдумывай глупостей. Мы разберёмся. Вместе.
Я снова заплакала, но на этот раз слёзы были другими — не от боли, а от облегчения. От осознания, что я не одна.
— Спасибо, — прошептала я. — Просто... мне так страшно. Я не знаю, как быть дальше.
— А никто не знает, — Лика улыбнулась, вытирая мои слёзы своим платком. — Все родители в первый раз боятся. Но потом... потом появляется этот маленький комочек, и вдруг понимаешь, что ради него ты можешь всё.
Ренат фыркнул, но в его глазах тоже блеснуло что-то тёплое.
— Только попробуй не сказать мне, когда родится, — пригрозил он, стараясь скрыть волнение за привычной бравадой. — Я же первый дядя по совместительству!
Мы все рассмеялись, и напряжение, висевшее в воздухе, наконец рассеялось.
— Ладно, — Ренат хлопнул в ладоши. — Раз уж мы тут, давай-ка организуем чай. И расскажешь нам, как ты себя чувствуешь. И что говорят врачи.
— И про диету не забудь, — добавила Лика, уже направляясь на кухню. — Я читала, что в первом триместре важно...
— Лик, не пугай её раньше времени, — перебил Ренат, но без злости.
Я смотрела на них — на брата, который уже доставал чашки из шкафа, на Лику, которая с серьёзным видом изучала этикетку на пачке чая, — и вдруг почувствовала, как внутри зарождается что-то новое. Не страх. Не боль. А тихая, спокойная уверенность.
Да, будет трудно. Да, я не знаю, что ждёт впереди. Но у меня есть люди, которые не дадут упасть. И этого пока достаточно.
Я встала на учёт по беременности, и спустя две недели прилетели Сэм и Равшан. Они собирались в Грузию по делам, но заодно решили заглянуть ко мне — и, конечно, не знали о новостях.
Я открыла им дверь — они стояли с чемоданами, улыбались, и Равшан тут же протянул мне коробку с чем-то, завёрнутым в яркую бумагу:
— Катюш, мы тут кое-что привезли... Ты не поверишь, где мы это нашли...
Но договорить он не успел. Я слегка отодвинула край футболки, показывая едва заметный пока округлый живот, и просто сказала:
— Я беременна.
Улыбка сползла с их лиц. На секунду повисла тишина. Сэм моргнул, будто пытался осознать услышанное, а Равшан застыл с коробкой в руках.
— Чего?! — наконец выдохнул Сэм. — Как... когда...
— Долго рассказывать, — я рассмеялась, чувствуя, как напряжение, которое я носила в себе, понемногу тает от их искреннего шока. — Проходите уже. Чай сейчас поставлю.
Они прошли в квартиру, всё ещё словно в трансе. Лика, которая как раз была у меня и помогала разобрать шкаф для будущего малыша, вышла из комнаты и приветливо улыбнулась:
— Ну вот, ещё двое в курсе.
— Лик, ты знала?! — Равшан уставился на неё, будто она была главным заговорщиком во всём этом.
— Знала, — она рассмеялась. — И считаю, что Катя справляется просто отлично.
Сэм сел на диван, всё ещё не сводя с меня глаз:
— И... кто отец?
Я на секунду замялась, но потом просто сказала:
— Анар. Но он не знает. И, наверное, не узнает. Я так решила.
Сэм и Равшан переглянулись. В их взглядах было столько вопросов, но они не стали давить.
— Ладно, — наконец сказал Сэм. — Это твоя жизнь. И твой выбор. Но знай — мы с тобой. Что угодно, только скажи.
— Спасибо, — я почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но сдержалась. — Правда, спасибо.
Равшан, который до этого молча переваривал информацию, вдруг выпрямился и с серьёзным видом спросил:
— Так, а что с крещением? Кто крёстный?
Я улыбнулась — эта мысль пришла ко мне ещё вчера, и теперь, глядя на него, я окончательно убедилась в своём решении.
— Равш, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Будешь крёстным ребёнка?
Он замер. Потом его лицо расплылось в широкой, немного растерянной, но очень счастливой улыбке.
— Я... — он запнулся, потом резко встал и обнял меня так крепко, что я чуть не задохнулась. — Конечно, буду! Да я... я самый крутой крёстный на свете буду! Буду учить его всему — и как в игре босса победить, и как чай правильно заваривать!
Мы все рассмеялись.
— Только не слишком рано начинай с игр, — шутливо погрозила пальцем Лика.
— Да ну, — отмахнулся Равшан. — Зато будет как я — с детства разбираться в технологиях!
Сэм, улыбаясь, покачал головой:
— А я, значит, на подхвате?
— Эй, — я повернулась к нему. — Ты тоже без роли не останешься. Ты будешь... главным по развлечениям. Чтобы малыш не скучал.
— Принято, — Сэм отдал честь. — Значит, начну искать самые смешные стикеры уже сейчас.
Мы пили чай, болтали, смеялись, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему счастливой. Не идеальной, не беззаботной — но счастливой. Потому что рядом были люди, которые не задавали лишних вопросов, не осуждали, а просто принимали меня такой, какая я есть. И готовы были быть рядом — и со мной, и с моим малышом.
Так и прошли эти девять месяцев. Всё это время рядом были Ренат, Лика, Сэм и Равшан — они не давали мне унывать, помогали, подбадривали, а иногда просто молча сидели рядом, когда мне хотелось побыть одной, но не хотелось чувствовать себя одинокой.
И вот настал тот день. Я лежала в палате, уставшая, но счастливая до слёз, и держала на руках крошечного человечка. Он был такой маленький, такой хрупкий — и в то же время он уже был целым миром для меня. Я смотрела на его сморщенное личико, на тонкие пальчики, сжимающие мой палец, и понимала: ради этого стоило пройти через всё.
— Ну что, определилась с именем? — спросила Лика, которая сидела рядом, с нежностью глядя на малыша.
Я улыбнулась, погладив сына по мягкой щёчке.
— Да. Я решила назвать его Демьян.
— Демьян... — тихо повторил Ренат, заглядывая в лицо племянника. — Хорошее имя. Сильное.
— И теперь полное ФИО — Пашаев Демьян Анарович, — сказала я, и в голосе моём звучала тихая твёрдость.
Лика на секунду замерла, потом посмотрела на меня с пониманием.
— Анарович... Ты даёшь ему отчество по отцу?
— Да, — я чуть приподняла подбородок. — Он его сын. И это не изменится, даже если Анар не знает о нём. Демьян имеет право носить отчество своего отца. И фамилию нашей семьи.
Ренат положил руку мне на плечо.
— Правильно, сестрёнка. Так и должно быть.
Малыш зашевелился, приоткрыл глаза, будто прислушиваясь к нашему разговору, и снова затих.
— Демьян, — прошептала Лика. — Демьян Анарович... Звучит!
— Я буду его крёстным, да? — тут же встрял Равшан, заглядывая через плечо Лики. — Я же обещал!
— Конечно, будешь, — рассмеялась я. — Кто же ещё научит его всему на свете?
— О, я уже составил список! — с энтузиазмом заявил Равшан. — Первое: как правильно держать геймпад. Второе: как заваривать самый вкусный чай. Третье...
— Третье — как вести себя за столом, — перебила его Лика с улыбкой. — А то научишь ты его только играм и чаю.
— А что? Чай — это серьёзно! — не растерялся Равшан.
Сэм, стоявший чуть в стороне, достал телефон.
— Можно фото? Для истории?
— Только без лишнего шума, — предупредила я, но всё же слегка повернулась, чтобы малыша было хорошо видно.
Сэм сделал снимок, потом посмотрел на нас и сказал:
— Знаете, я так рад за вас. За тебя, Катя. И за этого маленького человечка.
В палате было тихо, только слышалось тихое дыхание малыша. Я смотрела на него, и на душе было спокойно. Да, впереди много трудностей. Да, мне придётся быть и мамой, и папой, и всем на свете для этого малыша. Но у меня есть семья. Моя настоящая, крепкая семья, которая не бросит, не осудит, а просто будет рядом.
— Добро пожаловать в мир, Демьян Анарович Пашаев, — тихо сказала я, целуя сына в лоб. — Мы тебя очень любим.
В день выписки из роддома царила суета — приятная, тёплая, немного нервная. Ренат примчался ещё за час до назначенного времени, привёз огромный букет и коробку с пирогом от Лики — «чтобы сил прибавилось», как он сказал, широко улыбаясь. Равшан и Сэм тоже были тут как тут: Равшан притащил целую гору игрушек, хотя малышу пока было всё равно, а Сэм не выпускал из рук телефон — то и дело щёлкал камерой, приговаривая: «Это всё для архива!»
Когда нас с Демьяном наконец вывели в холл, все тут же окружили нас. Малыш мирно спал на моих руках, закутанный в голубое одеяльце, а вокруг раздавались восторженные возгласы, шутки, смех.
— Ну вот, ещё один Пашаев на свете! — Ренат осторожно потрогал крошечную пяточку через ткань.
Лика тут же принялась поправлять одеяльце и шапочку, чтобы Демьяну было комфортно.
— Тише вы, разбудите, — сказала я, но не смогла сдержать улыбки.
Сэм, не переставая снимать, вдруг воскликнул:
— Так, все ближе! Делаем семейное фото! Катя, смотри в камеру, вот так... И... — щёлк! — Идеально!
Он тут же, не раздумывая, выложил снимок в свой профиль — с подписью: «Встречайте! Демьян Пашаев! Добро пожаловать в семью!»
Через пару часов это фото уже висело в паблике STREAM INSIDE с заголовком: «Стримерша Екатерина Пашаева родила? Брат и сама Катя никак не отреагировали на это».
Я узнала об этом только вечером, когда Лика, чуть поморщившись, показала мне экран своего телефона.
— Видела? — спросила она осторожно.
Я взглянула на заголовок, потом на спящего Демьяна в кроватке — он смешно морщил носик во сне — и просто пожала плечами.
— И что? — сказала я спокойно. — Это правда. Чего тут реагировать?
Лика выдохнула с облегчением.
— Я боялась, что тебя это заденет. Все эти заголовки, домыслы...
— Пусть пишут, — я улыбнулась. — Мне теперь не до пабликов. У меня есть кое-что поважнее.
Ренат, который стоял в дверях, скрестив руки на груди и наблюдая за племянником, хмыкнул.
— Вот именно. Пусть хоть весь интернет об этом пишет. Мы-то знаем, что главное — это он, — он кивнул в сторону кроватки.
Равшан, листая что-то в телефоне, вдруг поднял голову:
— О, а в комментариях уже пишут: «Какой милый!», «Поздравляем!», «Катя, ты молодец!». Ну вот, видишь? Все радуются за тебя.
— Да, — согласилась я, садясь рядом с кроваткой и осторожно поглаживая крошечную ручку сына. — И этого достаточно.
Сэм, немного виновато, подошёл ко мне:
— Прости, если поторопился с фото. Просто... ну, не удержался. Хотел поделиться радостью.
— Всё нормально, Сэм, — я подняла на него глаза и искренне улыбнулась. — Спасибо, что ты с нами. И за фото тоже спасибо. Пусть видят, что у нас всё хорошо.
Он заметно расслабился.
— Ну, раз всё нормально, тогда я спокоен.
Вечером, когда все разошлись и в квартире наконец воцарилась тишина, я села рядом с кроваткой Демьяна. Он спал, тихо посапывая, а я смотрела на него и думала о том, как сильно изменилась моя жизнь.
Эти заголовки, эти домыслы — всё это было где-то далеко, в другом мире. А здесь, рядом со мной, был мой сын. И больше мне ничего не было нужно.
Анар увидел этот пост и немного завис. Он открыл фотографию — и будто время вокруг него остановилось. На снимке Катя стояла, прижимая к себе малыша, закутанного в голубое одеяльце. Она улыбалась — устало, но так светло, так по‑настоящему, что у него внутри что‑то болезненно сжалось.
Он приблизил фото, всматриваясь в детали: в её чуть уставшие, но счастливые глаза, в аккуратный бантик на одеяльце, в руку Рената, который стоял позади и с гордостью смотрел на племянника. В подписи было написано: «Встречайте! Демьян Пашаев! Добро пожаловать в семью!»
«Демьян...» — прошептал Анар, словно пробуя имя на вкус. В голове замелькали обрывки воспоминаний: их с Катей смех, её взгляд, когда она говорила о будущем, тот тяжёлый разговор... Он ведь тогда ушёл, не до конца осознав, к чему это приведёт.
Телефон чуть не выскользнул из рук. Он снова посмотрел на фото — на Катю, на ребёнка, которого она держала так бережно, будто он был самым ценным, что есть в её жизни. И вдруг его накрыло запоздалое понимание: это же и его ребёнок тоже мог быть... Его и Кати. Тот самый, о котором она мечтала.
Анар резко откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, пытаясь унять вихрь мыслей. «Почему она не сказала? — пронеслось в голове. — Или... говорила? Говорила ведь. А я... я просто не был готов».
Он открыл чат с Катей — там пусто. Последние сообщения были ещё до их расставания. Он несколько раз набирал текст, стирал, снова писал... «Катя, я видел фото. Поздравляю» — нет, слишком сухо. «Я хочу знать всё» — звучит как требование. Он стиснул зубы. Как вообще говорить о таком после стольких месяцев молчания?
В этот момент пришло уведомление — ещё один пост, на этот раз из паблика STREAM INSIDE: «Стримерша Екатерина Пашаева родила? Брат и сама Катя никак не отреагировали на это». Он пробежал глазами комментарии: большинство поздравляли, кто‑то удивлялся, кто-то строил догадки. И ни одного слова от Кати. Ни намёка, что он имеет к этому хоть какое-то отношение.
«Она решила без меня, — с горечью подумал Анар. — Потому что я сам дал ей понять, что не готов». Он снова взглянул на фото. Демьян. Такое простое, тёплое имя. И в нём — целая жизнь, которая началась без него.
Он закрыл вкладку, но изображение не исчезало — оно будто отпечаталось перед глазами. И впервые за долгое время Анар почувствовал не страх перед ответственностью, а острую, щемящую тоску по тому, чего он, возможно, лишился по собственной глупости.
«Что теперь делать?» — этот вопрос звенел в голове, не находя ответа. Он знал одно: просто оставить всё как есть он уже не сможет.
Я кормила Демьяна грудью и смотрела на него. Он был копией Анара — те же тёмные волосики, тот же чуть вздёрнутый кончик носа... Я осторожно провела пальцем по его крошечной щёчке, и он на секунду приоткрыл глаза — и в этом мимолётном взгляде мне снова почудилось что-то до боли знакомое.
Чуть позже мне пришло сообщение на телефон. Посмотрев, я увидела, что оно от Анара. Пальцы невольно сжались вокруг телефона, сердце забилось быстрее. Я перевела взгляд на сына — он мирно сопел, насытившись, и выглядел таким беззащитным и счастливым, что внутри всё сжалось от острой, почти физической потребности защитить его покой.
Я разблокировала экран. Сообщение было коротким: «Катя, я видел фото. Ты счастлива?»
Эти простые слова будто ударили под дых. Я перечитала их несколько раз, чувствуя, как в груди смешиваются обида, горечь и что-то ещё — то, что я так старательно пыталась заглушить всё это время. Он спрашивает, счастлива ли я... Когда всё уже случилось, когда он сам всё решил тогда, сказав «не готов».
Я положила телефон экраном вниз на стол, будто это могло отсрочить необходимость отвечать. Демьян зашевелился, и я тут же переключилась на него — поправила одеяльце, нежно погладила по спинке. Он снова затих, и в этой тишине мои мысли стали громче.
Что ему ответить? Сказать правду — что да, я счастлива, потому что у меня есть он, мой сын, моя новая жизнь? Или выплеснуть всю накопившуюся боль, напомнить, что он сам отказался от этого счастья? А может, вообще промолчать — ведь он не был рядом все эти месяцы, когда мне было страшно, когда я сомневалась, когда мне так не хватало поддержки...
Телефон снова засветился — ещё одно сообщение. Я не стала смотреть, просто выключила звук и глубоко вздохнула. Сейчас главное — Демьян. Всё остальное подождёт. Или не подождёт — но это уже не так важно.
Я осторожно подняла сына на плечо, чтобы он срыгнул, и тихонько зашагала по комнате, мягко покачивая его. За окном садилось солнце, окрашивая стены в тёплые золотистые тона. В этот момент, в этой тихой, наполненной любовью к моему малышу тишине, все сообщения из прошлого казались чем-то далёким, нереальным.
Когда Демьян окончательно уснул, я уложила его в кроватку, постояла немного, любуясь его мирным сном, а потом снова взглянула на телефон. Экран всё ещё светился уведомлением. Я на секунду заколебалась, но потом всё же открыла чат.
Набрала медленно, обдумывая каждое слово: «Да, Анар. Я счастлива. У меня есть Демьян. И этого достаточно». Нажала «отправить» и тут же отложила телефон в сторону, словно сбросив с плеч тяжёлый груз.
Пусть знает. Пусть понимает, что моя жизнь теперь — это Демьян. И что я справляюсь. Справляюсь и без него.
Спустя два дня мне написал Ренат и сказал, что прилетел Анар. И что он рвётся увидеться с сыном. Я посмотрела на Демьяна, который спал в своей кроватке, — он тихонько посапывал, сжимая кулачок у самого лица, такой беззащитный и в то же время такой мой.
Сердце ёкнуло. Я отложила телефон, словно это могло отсрочить неизбежное. Увидеться... Значит, он наконец осознал, что у него есть ребёнок? Или это просто минутный порыв, вспышка запоздалого любопытства?
Я подошла к кроватке, осторожно поправила одеяльце. Демьян даже не шелохнулся — спал крепко. В голове пронеслось: «Он ведь и правда очень похож на Анара. И нос, и линия подбородка... Только взгляд — мой».
Снова завибрировал телефон. Ещё одно сообщение от Рената: «Катя, он правда хочет. Говорит, осознал всё. Что мне ему сказать?»
Я закусила губу. Ренат... Он всегда старается для всех, ищет компромисс, хочет, чтобы все были счастливы. Но он не знает, как больно мне до сих пор. Не знает, как я боялась в самом начале, как отчаянно мне не хватало тогда его поддержки — поддержки Анара — в эти первые, самые непростые недели.
«Скажи, что я подумаю», — напечатала я и отправила.
Почти сразу пришёл ответ: «Катюнь, не руби с плеча. Он выглядит... потерянным. И правда раскаивается. Просто дай ему шанс объясниться. Не ради него — ради Демьяна».
Ради Демьяна... Эти слова ударили наотмашь. Я снова посмотрела на сына. Да, он имеет право знать своего отца. Но имеет ли Анар право ворваться в нашу жизнь после стольких месяцев молчания? После того, как сам отказался от всего этого?
В дверь тихо постучали. Я вздрогнула. Лика, которая как раз была у меня и готовила на кухне травяной чай, выглянула из‑за угла:
— Ты ждёшь кого-то?
Я покачала головой, чувствуя, как внутри всё сжимается. Стук повторился — уже чуть громче. Я медленно подошла к двери и посмотрела в глазок.
На лестничной площадке стоял Анар. Он выглядел уставшим: под глазами тёмные круги, волосы взъерошены, будто он провёл руками по ним раз сто. В руках — букет, который казался сейчас каким-то неуместным, лишним.
Я помедлила, потом всё же повернула замок.
— Катя... — он произнёс моё имя так тихо, будто боялся, что звук разбудит кого-то. Или разрушит что-то хрупкое.
— Что ты здесь делаешь? — мой голос прозвучал холоднее, чем я хотела.
Он переступил с ноги на ногу, опустил взгляд на букет, потом снова посмотрел на меня.
— Я видел фото. Я знаю, что у меня есть сын. И... я хочу его увидеть. Пожалуйста.
Я скрестила руки на груди, невольно загораживая собой проход.
— Почему сейчас, Анар? Где ты был, когда я говорила тебе, что хочу семью? Где ты был в эти первые недели, когда всё было так страшно и непонятно, когда я только училась быть мамой?
Он побледнел, сжал букет чуть сильнее.
— Я... я был глупцом. Испугался. А потом... потом увидел фото и понял, что потерял. Что у меня есть сын, а я даже не знаю, как он выглядит. Катя, я не прошу тебя вернуть всё назад. Я просто... хочу быть частью его жизни.
Из комнаты донёсся тихий всхлип — Демьян зашевелился. Я инстинктивно повернулась в сторону кроватки.
Анар уловил это движение.
— Он там? Можно... можно мне просто посмотреть на него? Один раз. Я не буду мешать.
Я смотрела на него — на человека, которого когда-то любила так сильно, что готова была на всё. И понимала, что сердце всё ещё болит. Но ещё я понимала, что он прав в одном: Демьян имеет право знать отца. Даже если этот отец опоздал.
— Хорошо, — сказала я наконец, отступая в сторону. — Но только посмотреть. И тихо.
Он кивнул, словно боясь спугнуть удачу, и осторожно прошёл за мной в комнату.
Демьян уже окончательно проснулся и недовольно морщил личико, готовясь заплакать. Ему всего две недели — и мир для него пока такой незнакомый, пугающий. Я быстро подошла, взяла его на руки, покачала — и он тут же успокоился, уткнувшись носиком мне в шею.
Анар остановился в дверях, не решаясь подойти ближе. Потом сделал несколько шагов и замер в паре метров от нас.
— Он... он такой маленький, — прошептал он, глядя на сына с каким-то почти священным трепетом.
— Ему две недели, — сухо сказала я.
Анар медленно поднял взгляд на меня, потом снова посмотрел на Демьяна.
— Можно... можно я возьму его на руки?
Я заколебалась. Внутри всё кричало «нет» — слишком свежа была обида. Но я видела, как дрожат его руки, как в глазах стоят слёзы, которые он изо всех сил пытается сдержать. И я сделала шаг навстречу — не ему, а будущему своего сына.
— Только осторожно, — сказала я, протягивая ему Демьяна. — Держи головку.
Анар неловко, но бережно принял ребёнка. Демьян удивлённо уставился на незнакомое лицо, потом нахмурился.
— Привет, Демьян, — голос Анара дрогнул. — Я твой папа.
Демьян в ответ издал какой-то звук, больше похожий на ворчание, и отвернулся. Анар рассмеялся — нервно, но счастливо.
Я стояла и смотрела на них — на своего сына и на мужчину, который был его отцом. И понимала, что эта история ещё не закончена. Что впереди будут разговоры, споры, возможно, боль. Но сейчас... сейчас я видела, как в глазах Анара загорается то самое отцовское чувство, которого я так боялась, что никогда не увижу.
Анар сам понимал, что такое, когда ты получаешь любовь только от бабушки и деда — хоть они ему и не кровные. Его растили они: забирали из садика, водили на кружки, утешали, когда он плакал, покупали подарки на Новый год и дни рождения. А мама... Мама была где-то рядом — но словно за стеклянной стеной. Работа, усталость, новые отношения — у неё всегда находились дела поважнее, чем сын. Он не винил её — давно перестал. Просто знал, что так бывает. И что эта пустота внутри, этот вечный вопрос «почему я не важен?» — они не исчезают с годами. Они просто прячутся глубже.
И теперь, глядя на крошечного Демьяна, который хмурил бровки, изучая его лицо, Анар почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Он не хотел, чтобы его сын рос так же. Не хотел, чтобы этот малыш когда-нибудь подумал, что он лишний, что он обуза, что его любят лишь по остаточному принципу — когда у взрослых есть на это время.
— Я твой папа, — снова прошептал он, и на этот раз голос не дрогнул. Скорее, в нём прозвучала твёрдость, которую он сам от себя не ожидал.
Демьян, будто почувствовав эту решимость, перестал хмуриться. На секунду их взгляды встретились — и Анару показалось, что в этом младенческом взгляде есть что-то осмысленное, будто сын его услышал.
Катя молчала, наблюдая за ними со стороны. Она видела, как Анар держит ребёнка — неловко, но бережно, как старается поймать каждый его жест, каждый вздох. И в этой неловкости было что-то такое... настоящее.
— Ты ведь понимаешь, что этого мало? — тихо сказала она, нарушая тишину. — Одного взгляда, одного момента. Это не отменяет того, что было.
Анар медленно поднял глаза на неё. В них не было ни оправданий, ни привычной защитной бравады. Только усталость и что-то ещё — то, чего она раньше не видела.
— Я знаю, — сказал он. — И я не прошу тебя забыть. Я даже не прошу простить. Я просто... хочу быть рядом. С ним. Не так, как была рядом со мной мама. Не от случая к случаю. По‑настоящему.
Он снова посмотрел на сына, и в этом взгляде Катя увидела то, чего боялась увидеть всё это время, — не мимолётный порыв, а начало чего-то серьёзного. Чего-то, что может изменить всё.
— Я рос с ощущением, что я проблема, — продолжил Анар, словно читая её мысли. — Что я мешаю, усложняю жизнь. И я никогда не позволю Демьяну почувствовать то же самое. Никогда.
Катя почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она хотела сказать что-то резкое, напомнить ему о месяцах молчания, о том, как она одна проходила через страх и неуверенность. Но слова застряли в горле. Потому что она увидела в нём не того Анара, который испугался и ушёл. А кого-то другого. Того, кто наконец повзрослел.
— Хорошо, — выдохнула она наконец. — Но не ради меня. Ради него.
Анар кивнул. Он не стал улыбаться триумфально, не стал торопить события. Просто продолжал держать сына на руках, будто это был самый важный момент в его жизни. И, возможно, так оно и было.
Демьян вдруг издал тихий звук — что-то среднее между смешком и вздохом — и слегка потянул пальчиками воздух, словно пытался ухватиться за новую реальность, которая только начинала открываться перед ним.