7
На четвертый день моей болезни я поняла, что больше не могу.
Температура спала, оставив после себя слабость и противное чувство, будто меня выжали как тряпку. Я могла вставать, могла даже ходить до кухни и обратно, но каждый шаг давался через «не могу». Артём приносил мне еду, Слава молча ставил на тумбочку таблетки, Макс пару раз заглядывал спросить, жива ли я.
Но голова.
Мои волосы, мои длинные, светлые, которыми я всегда гордилась, превратились в сосульки. Я не мыла их с того самого дня, как меня привезли сюда, а потом добавилась температура, пот, валяние в подушках — и теперь это был не волос, а войлок.
Я смотрела на себя в зеркало в ванной и ужасалась. Бледное лицо, круги под глазами, и эта мерзость на голове. Я попыталась поднять руки, чтобы расчесать — и поняла, что сил нет. Руки просто висели плетьми, даже расческу удержать было проблемой.
Я вышла из ванной и побрела на кухню.
Глеб сидел за столом. Он был уже на ногах, хотя ходил всё ещё медленно, одной рукой придерживая бок. Перед ним стояла кружка с чаем и пачка каких-то документов, которые он, судя по всему, пытался читать сам. Безуспешно, судя по выражению лица.
Я рухнула на стул напротив него.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня. На мои волосы. Я видела, как он сдерживается, чтобы не сказать что-нибудь едкое.
— Выглядишь... — начал он.
— Не смей, — перебила я. — Я знаю, как выгляжу.
— Я хотел сказать «живой».
— Врешь.
— Вру, — он усмехнулся и вернулся к документам.
Я сидела, смотрела на него, и чувствовала, как эти сосульки на голове сводят меня с ума. Они были грязными. Они были противными. Они пахли потом и болезнью, и если я сейчас же их не помою, я просто взорвусь.
— Глеб, — сказала я.
— М? — не поднимая головы.
— У меня голова грязная.
— Я заметил.
— Я не могу сама помыть.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то вроде понимания того, куда я клоню, и он явно не хотел туда идти.
— И что ты мне предлагаешь? — спросил он осторожно.
— Помыть мне голову.
Глеб уставился на меня. Я смотрела на него в упор. У меня не было сил на дипломатию, на подколы, на игры. Моя голова была грязной, и это было важнее всех его бандитских разборок.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Я никогда не была серьёзнее.
— Аврора, я раненый.
— А я больная. Мы квиты.
Он вздохнул. Томно, тяжело, с таким выражением на лице, будто я попросила его убить кого-то из своих. Потом встал, одной рукой опираясь на стол, и обошёл его.
— Вставай, — сказал он.
Я встала. Ноги дрожали, и я, наверное, качнулась, потому что он тут же подхватил меня под локоть.
— Идти можешь?
— Могу, — соврала я.
Он повёл меня в коридор. Я шла, опираясь на его руку, чувствуя, как он сам еле передвигается — каждый шаг отдаётся в его боку, я видела, как он сжимает зубы. Но он не остановился. Довел меня до ванной, открыл дверь, завёл внутрь.
Я прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. Даже эти несколько метров вымотали меня.
Глеб стоял посреди ванной, осматривая пространство. Включил воду, проверил температуру, поставил на край ванны шампунь, который нашёл в шкафчике.
— Раздевайся, — сказал он, поворачиваясь ко мне.
Я зло посмотрела на него.
— Что?
— Раздевайся, — повторил он. — В джинсах под душ не лезут.
Я вздохнула. Глубоко, с чувством. Потому что спорить не было сил, а в джинсах под душ действительно не лезут.
Я расстегнула пуговицу, стянула джинсы. Они упали на пол. Потом стащила через голову футболку, и это движение заняло у меня все оставшиеся силы — мир качнулся, я схватилась за стену.
Глеб смотрел.
Я осталась в нижнем белье. Кружевном. Чёрном. Я не выбирала его специально — просто это был единственный комплект, который нашелся в пакетах после похода в торговый центр. На моей идеальной фигуре — тонкая талия, длинные ноги, бледная кожа — оно смотрелось так, что даже я, больная и почти без сил, это заметила.
— Ого, — вырвалось у него.
Я подняла на него глаза.
— Что ты огокаешь? — спросила я, чувствуя, как щёки наливаются румянцем. — Впервые девушку в белье видишь? Я думала, ты каждый день таких трахаешь.
Он молчал. Смотрел. В его зеленых глазах было что-то, от чего мне стало жарко, хотя температура уже спала.
— Именно таких, как ты, — сказал он медленно, — впервые вижу.
— Каких таких?
— Ахуенных, — сказал он.
Я не выдержала. Через боль, через слабость, через всё — я улыбнулась. Криво, по-своему, но улыбнулась.
— Комплименты потом, — сказала я. — Сначала голова.
— Заходи в душ, — он кивнул в сторону душевой кабины.
Я кивнула, сделала шаг. Ноги подкосились, но я успела схватиться за ручку двери. Глеб шагнул ко мне, поддерживая, и я зашла внутрь, чувствуя, как теплая вода начинает стекать по ногам.
— Садись, — сказал он, пододвигая ногой маленькую скамеечку, которую я раньше здесь не замечала.
— Откуда это? — спросила я, опускаясь на неё.
— Артём притащил. Сказал, что ты можешь упасть.
— Заботливый.
— Слишком, — Глеб закатал рукава своей футболки, и я увидела, как он морщится от боли в боку. — Ладно, давай сюда свою башку.
Я наклонила голову назад, подставляя волосы под струю воды. Глеб встал сбоку, чтобы вода не лилась на его рану, и начал намыливать.
Он делал это аккуратно. Я не ожидала. Пальцы у него были длинные, сильные, но он массировал кожу головы осторожно, будто боялся сделать больно. Шампунь пах чем-то мятным, и этот запах смешивался с паром, и я закрыла глаза, чувствуя, как напряжение уходит.
— Ты мог бы быть парикмахером, — сказала я.
— Заткнись, — ответил он, но без злости.
Он мыл мои волосы так, как надо — не спутывая, аккуратно распределяя шампунь по всей длине. Мои светлые пряди скользили в его руках, и я думала о том, что эти руки несколько дней назад держали нож, что эти руки убивали, что эти руки зашивали чужие раны и наносили свои. А сейчас они запутались в моих волосах, и это было неправильно. И правильно одновременно.
— Глеб, — позвала я.
— Чего тебе? — он сосредоточенно промывал затылок.
— Я такая грязная, — я открыла глаза, посмотрела на него снизу вверх. — Помой меня.
Он замер. Пальцы застыли в моих волосах.
— Что ты сказала?
— Я вся грязная, — повторила я. — Четыре дня в постели, пот, температура. Я чувствую себя свиньёй. Помой меня.
Он повернул голову и посмотрел на меня.
В его взгляде было всё — удивление, растерянность, какое-то совсем не бандитское смущение, и где-то глубоко — искра того самого азарта, который я уже видела в его глазах в торговом центре, когда он сказал, что не видел таких ахуенных девушек.
— Аврора, — сказал он медленно. — Ты что, предлагаешь мне тебя всю мыть?
— Я предлагаю тебе помочь мне, — поправила я. — Потому что если я сейчас не стану чистой, я умру. И тогда тебе придется искать нового корректора, а с твоими документами это будет сложно.
Он молчал. Я смотрела на него. Вода текла по моим плечам, кружево лифчика промокло и стало почти прозрачным, но мне было плевать. Я хотела быть чистой. И я хотела, чтобы это сделал он.
— Ты ненормальная, — сказал он.
— Ты первый это заметил?
Он вздохнул. Тот самый вздох — томный, тяжёлый, с которым сдаются, когда понимают, что спор проигран.
— Ладно, — сказал он. — Но если ты кому-нибудь расскажешь, что я тебя мыл, я скажу, что ты меня просила.
— Договорились.
Он взял мочалку. Налил на неё геля для душа, и я увидела, как его пальцы чуть дрожат. То ли от напряжения, то ли от того, что он понимал, что сейчас произойдёт.
— Руки подними, — сказал он хрипло.
Я подняла руки. Он начал с них — провел мочалкой по моим плечам, по рукам, осторожно, будто я была сделана из стекла. Потом перешёл на спину, и я почувствовала, как его ладонь придерживает меня за плечо, чтобы я не упала.
— Ты вся худая, — сказал он, водя мочалкой по моей спине.
— Я всегда такая.
— Никита тебя не кормил?
— Никита меня вообще не замечал.
Он замолчал. Мочалка скользнула по рёбрам, и я вздрогнула от щекотки, но промолчала.
— Живот, — сказал он.
— Мой.
Он провел мочалкой по животу, и я смотрела на его лицо — сосредоточенное, серьёзное, без обычной усмешки. Он делал это так, будто это было самое важное дело в его жизни. Будто от того, насколько чисто он меня помоет, зависело что-то большое.
— Ноги, — сказала я, когда он закончил с руками и животом.
Он опустился на корточки. Я видела, как ему больно — рана в боку давала о себе знать, но он стиснул зубы и начал мыть мои ноги. От ступней вверх, медленно, аккуратно.
— Ты не должен этого делать, — сказала я тихо.
— Ты права. Не должен.
— Но делаешь.
— Делаю, — он поднял на меня глаза. Зеленые, яркие, с каким-то странным выражением. — Потому что ты попросила.
Я хотела сказать что-то едкое, но слова застряли в горле. Потому что я вдруг поняла: никто никогда не делал для меня такого. Никто не мыл меня, когда я была больна. Никто не тратил на меня своё время, свою силу, своё терпение.
Глеб поднялся. Поставил мочалку, взял душ и начал смывать пену с моих волос. Вода стекала по лицу, по шее, по груди, и я закрыла глаза, чтобы не видеть, как он смотрит.
— Готово, — сказал он через несколько минут. — Ты чистая.
Я открыла глаза. Он стоял передо мной, мокрый, потому что вода летела во все стороны, с закатанными рукавами, с прилипшими ко лбу светлыми волосами. Он тяжело дышал — не от того, что я была тяжёлой, а от того, что каждое движение давалось ему через боль.
— Ты весь мокрый, — сказала я.
— Заметил.
— Твои швы промокли.
— Заметил.
— Идиот.
— Сама идиотка, — он выключил воду, снял с крючка большое полотенце и накинул мне на плечи. — Вставай.
Я встала. Ноги дрожали, но я держалась. Глеб обернул меня полотенцем, и я почувствовала, как его руки задержались на моей талии на секунду дольше, чем нужно.
— Ты можешь идти? — спросил он.
— Могу.
— Врёшь.
— Могу, — повторила я, делая шаг.
Он подхватил меня под руку, и мы вышли из ванной. Я шла, опираясь на него, чувствуя, как тяжело ему самому, как он старается, чтобы я не заметила его боли.
В моей комнате он усадил меня на кровать.
— Сиди, — сказал он. — Я принесу сухую одежду.
— Глеб.
Он обернулся.
— Спасибо, — сказала я.
Он посмотрел на меня. Мокрый, бледный, с кругами под глазами, с рукой на боку.
— Не за что, — сказал он. — Но если ты ещё раз попросишь меня тебя мыть, я тебя утоплю.
Я усмехнулась.
— А если я попрошу расчесать?
Он замер. Потом медленно закрыл глаза, и я увидела, как дрогнули уголки его губ.
— Ты меня в гроб загонишь, — сказал он.
— Ты первый начал, — я откинулась на подушки. — Сам сказал, что я ахуенная. Теперь расхлебывай.
Он открыл глаза. Посмотрел на меня. В его взгляде было что-то такое, от чего мое сердце пропустило удар — или мне показалось.
— Расческу где искать? — спросил он.
— В ванной. В шкафчике.
Он ушел. Я сидела, закутанная в полотенце, и улыбалась. Потому что этот жесткий, циничный, опасный человек, который убил моего мужа, который держит меня здесь против моей воли, который смотрит на всех как на расходный материал, — он только что мыл меня под душем. И теперь пошел за расческой.
Он вернулся через минуту. Сел на край кровати, взял меня за плечи, развернул спиной к себе.
— Не дергайся, — сказал он, начиная распутывать мои мокрые волосы.
— Я не дергаюсь.
— Дергаешься.
— Это от холода.
— Врёшь.
Он расчесывал медленно, аккуратно, начиная с концов, чтобы не рвать. Его пальцы иногда касались моей шеи, и в этих прикосновениях не было ничего пошлого — только забота. Странная, неуклюжая, неожиданная.
— Твои волосы, — сказал он, — длинные.
— Только заметил?
— Я заметил в первый день, — он помолчал. — В кружевной ночнушке, босиком, с дикими глазами. Ты была похожа на... не знаю. На что-то, что нельзя трогать.
— А теперь?
— А теперь ты просишь меня мыть тебя, как ребёнка, и я это делаю, — он усмехнулся. — Судьба у меня такая.
— Судьба у тебя такая, — передразнила я. — Великий бандит, глава «Дэд Династи», а занимается мытьём больных девушек.
— Только одной, — сказал он тихо.
Я замолчала. Он продолжал расчесывать. Мои волосы медленно высыхали, возвращаясь к своей обычной гладкости, и я чувствовала, как возвращаюсь к жизни.
— Глеб, — сказала я.
— М?
— Ты правда думаешь, что я ахуенная?
Он перестал расчесывать. Я чувствовала его дыхание на своей шее — горячее, ровное.
— Правда, — сказал он. — И ты это знаешь.
— Просто хотела услышать ещё раз.
— Не наглей.
Я улыбнулась. Он снова начал расчесывать, и мы сидели так в тишине, и это было странно — быть с ним вот так, без защиты, без колкостей, без холодного взгляда.
— Аврора, — сказал он через несколько минут.
— Что?
— Если ты кому-нибудь расскажешь, что я тебя мыл и расчесывал, я тебя убью.
— Ты это уже говорил.
— Повторю. Я тебя убью.
— А если я расскажу, что ты назвал меня ахуенной?
Он замолчал. Потом я почувствовала, как его пальцы сжались на моем плече.
— Тогда я тебя убью два раза, — сказал он.
— Нельзя убить два раза.
— Я попробую.
Я рассмеялась. Слабо, сбивчиво, но впервые за четыре дня — по-настоящему. Глеб смотрел на меня, и в его глазах плясали те самые черти.
— Ты смеешься, — сказал он. — Значит, выкарабкаешься.
— Я уже выкарабкалась, — я повернулась к нему. — Спасибо тебе. За всё.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом наклонился и поцеловал меня в лоб. Легко, почти невесомо.
— Не болей больше, — сказал он.
Встал и вышел, оставив меня сидеть на кровати с мокрыми волосами и бешено бьющимся сердцем.
Я провела пальцами по лбу, где ещё хранилось тепло его губ. И подумала, что, наверное, это и есть то самое чувство, которое называют «не отпускает».
Я не знала, что с ним делать. Но я знала, что не хочу, чтобы оно проходило.