6
Следующая неделя прошла тихо.
Слишком тихо. Я сидела над документами, исправляла ошибки, переписывала договоры, и где-то на пятый день поймала себя на мысли, что начинаю скучать. По голосам в коридоре. По тому, как Глеб заходит на кухню и молча ставит передо мной кружку с кофе, даже не спрашивая, хочу ли я. По тому, как Артём заглядывает в мою комнату с дурацкими шутками и рассказывает истории из их прошлого.
Но Глеб пропадал. Уезжал рано утром, возвращался за полночь. Когда я видела его, он был напряжен, немногословен, и тени под глазами стали темнее обычного. Он не садился пить со мной кофе, не подкалывал, не смотрел с той своей усмешкой, от которой хотелось то ли ударить его, то ли засмеяться.
Я не спрашивала. Не моё дело. Но на восьмой день я поймала себя на том, что встаю в шесть утра, просто чтобы увидеть, как он уходит. И ложусь в час ночи, чтобы услышать, как возвращается.
Артём заметил. Конечно, заметил. Он вообще замечал всё.
— Волнуешься? — спросил он, когда мы сидели на кухне, а на часах было уже два ночи, а Глеба всё не было.
— Нет, — я перевернула страницу книги, которую не читала.
— Врешь.
— Твоё право так думать.
Артём хмыкнул, но ничего не сказал. Мы сидели в тишине, и я ненавидела себя за то, что смотрю на дверь каждые пять минут.
Они пришли в четыре утра.
Я услышала звук открывающейся двери, топот, потом голоса — встревоженные, резкие. Я выскочила в коридор, даже не успев подумать.
И замерла.
Глеба вели под руки Артём и Слава. Он почти не шёл — его тащили. Лицо белое, белее стен, на футболке тёмное пятно, которое расползалось с каждым его шагом. Кровь. Много крови.
— Что случилось? — я шагнула к ним, но Слава отодвинул меня плечом.
— Не лезь, — бросил он.
— В гостиную его, — сказал Артём, и голос у него был такой, что я поняла: всё серьёзно. — Славик, аптечку.
Они уложили Глеба на диван. Он застонал — тихо, сквозь зубы, но я услышала. Слава принёс огромную чёрную сумку, вывалил содержимое на журнальный столик: бинты, жгуты, какие-то инструменты, антисептики. Всё это пахло больницей и войной.
Я стояла в проходе, смотрела, как Артём разрезает футболку на Глебе, и видела рану. Ниже ребер, с левой стороны. Не пулевое — ножевое. Глубокое. Края неровные, кровь идёт быстро, слишком быстро.
— Сука, — выдохнул Артём. — Глеб, ты слышишь меня? Глеб!
— Слышу, — голос Глеба был слабым, но он ещё был в сознании. — Не ори.
— Коля уже едет, он разберётся, — Слава говорил в телефон, отойдя к окну.
— Коля — водитель, а не хирург, — сказала я.
Все посмотрели на меня. Артём — с раздражением, Слава — с удивлением. Глеб даже голову повернул, и в его глазах, мутных от боли, мелькнуло что-то вроде усмешки.
— А ты, филолог, — прохрипел он, — будешь меня лечить? Стихами?
Я подошла к дивану. Отодвинула Артёма, который пытался наложить давящую повязку, но делал это как-то неуклюже, и посмотрела на рану.
Кровь тёмная, почти чёрная. Венозная. Не артерия, и уже хорошо. Но если не остановить, через час он будет готов к переливанию, которого у нас нет.
— Аврора, — Артём схватил меня за руку. — Ты что делаешь?
— То, что вы, мужики, сделать не можете, — я выдернула руку. — Слава, дай мне бинты и йод. Артём, держи его. Если дёрнется, прижми к дивану.
— С ума сошла? — Слава не двигался.
— Слава, — я посмотрела на него. Взглядом, который, наверное, унаследовала от Глеба, потому что он вдруг напрягся и молча протянул мне бинты. — Артём, я сказала — держи.
Артём посмотрел на Глеба. Тот кивнул. Один раз, коротко.
— Пусть, — выдохнул он.
Я принялась за дело.
Руки не тряслись. Это было странно — я должна была бояться, должна была паниковать, но вместо этого во мне включилось что-то холодное, спокойное, почти механическое. Я промыла рану, не обращая внимания на то, как Глеб шипит и ругается сквозь зубы. Кровь шла, но я видела, что нож прошёл по касательной, не задел внутренности. Если повезёт, обойдётся без сепсиса.
— Ты умеешь это делать? — спросил Артём, и в его голосе было удивление.
— Я филолог, — сказала я, накладывая швы. Тонкие, аккуратные, такими моя бабушка учила меня зашивать кухонным полотенцам дырки. Только сейчас вместо полотенца была живая кожа, и вместо ниток — хирургический шовный материал, который Слава нашёл в аптечке. — Я умею читать книги. В том числе медицинские.
— Ты что, по книжкам училась?
— А ты где учился? — я не подняла глаз. — В вузе для бандитов?
Артём замолчал. Глеб хрипло рассмеялся — и тут же скривился от боли.
— Не смейся, придурок, — сказала я, не отрываясь от работы. — Швы разойдутся.
— Ты меня придурком назвала? — его голос был слабым, но в нём всё ещё жила та самая насмешка.
— Я тебя больным придурком назвала. Есть разница.
— Какая?
— Больной придурок — это тот, кто не умеет уворачиваться от ножа.
Он хотел что-то сказать, но я затянула очередной шов, и он зашипел, вцепившись пальцами в диван.
— Не ной, — сказала я. — Ты же у нас главный. Великий и ужасный. А ноешь как ребёнок, которому прививку ставят.
— Пошла ты, — выдохнул он.
— Обязательно. Как только закончу спасать твою никчёмную жизнь.
Я чувствовала на себе взгляды Артёма и Славы. В комнату уже зашли Макс и Коля, замерли в проходе, молча наблюдая. Никто не вмешивался. Никто не говорил ни слова.
Я накладывала швы, и в голове было пусто и чисто. Только работа. Только нитка, игла, край раны, ровный, аккуратный стежок. Я думала о том, что, если Глеб умрёт, меня, наверное, пристрелят. Или оставят здесь, и тогда я останусь одна в этой огромной квартире без него, без его усмешек, без его зеленых глаз, которые следили за мной из каждого угла.
Мысль была странной. Я отогнала её.
— Ты дрожишь, — сказал Глеб вдруг.
Я посмотрела на свои руки. Они не дрожали.
— Это у тебя от потери крови галлюцинации, — ответила я. — Заткнись и лежи смирно.
— Руки... у тебя холодные, — он говорил с трудом, но упрямо. — Как у трупа.
— Если ты сейчас не заткнёшься, труп буду оформлять я. И это будет не мои руки.
Артём фыркнул. Я краем глаза заметила, как Слава отвернулся, пряча улыбку. Макс покачал головой, но в его глазах было что-то вроде уважения.
Я закончила через полчаса. Наложила повязку, проверила, не сочится ли кровь. Всё чисто. Если не залезут инфекции, выкарабкается.
— Ну что, — я вытерла руки о свою футболку — чужую кровь, мои пальцы, какая теперь разница. — Выживешь. Жаль.
Глеб смотрел на меня. Он был бледный, губы почти белые, но в глазах горело что-то живое, упрямое.
— Жаль, говоришь? — прохрипел он.
— Очень, — я скрестила руки на груди. — Кто теперь будет документы мне носить? Макс? Он наверняка напишет «договор» через «а».
— Я умею писать, — буркнул Макс из угла.
— Ты умеешь стрелять. Это разные навыки.
Глеб усмехнулся. Потом его лицо побелело ещё больше, глаза закатились, и он потерял сознание.
— Глеб! — Артём рванул к нему, но я остановила его рукой.
— Всё нормально. Просто отключился. Кровопотеря, шок. Надо поднять ноги выше головы и укрыть. И вызовите кого-нибудь, кто поставит капельницу. Я могу зашить рану, но внутривенно вливать раствор — это уже не моя компетенция.
Артём посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул.
— Слава, звони Давиду. У него есть знакомый врач. Скажи, что срочно.
— Да сделаю, — Слава уже набирал номер.
Я отошла от дивана. Руки всё-таки дрожали. Я спрятала их в карманы штанов, чтобы никто не видел.
— Иди умойся, — сказал Артём тихо. — Ты вся в крови.
Я кивнула и пошла в ванную.
В зеркале на меня смотрело бледное лицо, серо-голубые глаза, волосы, выбившиеся из пучка. На шее, на футболке, на руках — тёмные пятна. Я смотрела на себя и думала о том, что только что, возможно, спасла жизнь человеку, который убил моего мужа. Человеку, который держит меня здесь. Человеку, который смотрит на меня так, будто я — головоломка, которую он хочет разгадать.
Я умылась, переоделась в чистую футболку, нашла в шкафу плед и вышла обратно.
Глеб лежал на диване, бледный, как полотно. Артём сидел рядом на корточках, следил за его дыханием. Остальные разошлись — кто на кухню, кто по своим делам. Я подошла, накрыла Глеба пледом, поправила подушку.
— Спасибо, — сказал Артём, не глядя на меня.
— Не за что, — я села в кресло напротив. — Он будет в порядке?
— Должен. С ним такое уже было. Он живучий.
— Видно.
Мы замолчали. Где-то на кухне звякнула посуда, Слава говорил по телефону приглушённым голосом.
— Ты не испугалась, — сказал Артём. — Когда увидела кровь.
— Испугалась.
— Не похоже.
— Я хорошо скрываю, — я посмотрела на свои руки. Теперь они тряслись. Мелко, противно, и я не могла это контролировать. — Сейчас трясусь.
Артём проследил за моим взглядом, но ничего не сказал. Просто встал, ушёл на кухню и вернулся с кружкой горячего чая. Поставил передо мной.
— Выпей, — сказал он.
Я взяла кружку. Чай был сладкий, крепкий. Я не любила сладкий чай, но сейчас выпила всё до дна.
— Ты молодец, — сказал Артём.
— Я знаю.
Он усмехнулся.
— Он тебя за это убьёт.
— Кто?
— Глеб. Когда очнётся и узнает, что ты его придурком назвала при всех.
— Пусть попробует, — я поставила пустую кружку на стол. — Я ему второй шов наложу. Кривой.
Артём засмеялся. Тихо, чтобы не разбудить Глеба.
Врач приехал через час. Давид привёз какого-то молчаливого мужчину в очках, который поставил Глебу капельницу, проверил швы, кивнул одобрительно и сказал, что если через два дня не поднимется температура, то всё будет хорошо.
— Швы кому делал? — спросил он, осматривая работу.
— Я, — сказала я.
Врач посмотрел на меня поверх очков.
— Вы медик?
— Филолог.
Он помолчал. Потом покачал головой и сказал:
— У вас талант. Но в следующий раз зовите профессионала.
— Надеюсь, следующего раза не будет, — сказала я.
Врач ничего не ответил, собрал свои вещи и ушёл в сопровождении Давида.
К утру Глеб пришёл в себя.
Я сидела в кресле, задремав, но услышала, как он заворочался. Открыла глаза — он смотрел на меня. Зелёные глаза мутные, но уже осмысленные.
— Ты всё ещё здесь, — сказал он. Голос хриплый, слабый.
— А куда мне идти? Это теперь моя работа — сидеть и смотреть, как ты мучаешься.
— Злая ты.
— А ты глупый. Кто тебя так?
Глеб помолчал. Я видела, как он собирается с силами, чтобы говорить.
— Должник. С ножом. Не ожидал.
— Не ожидал, — передразнила я. — Ты, блин, великий бандит, глава «Дэд Династи», а от какого-то должника с ножом увернуться не смог.
— Я увернулся, — он поморщился, попытался изменить положение. — Но не до конца.
— Это заметно.
Он посмотрел на меня. Усмехнулся — слабо, но усмешка была настоящая.
— Ты меня спасла, — сказал он.
— Не благодари.
— Я и не собирался, — он перевёл взгляд на потолок. — Скажи спасибо, что не выгнал тебя после того, как ты назвала меня придурком.
— Ты не выгонишь, — я откинулась в кресле. — Кто тебе документы будет проверять?
— Найду кого-нибудь.
— Кого? Макса? Он «здравствуйте» через «ъ» пишет.
Глеб хмыкнул. Потом закашлялся, схватился за бок, и лицо его побелело.
— Лежи смирно, — я встала, поправила повязку. — И не смейся. Тебе нельзя напрягаться.
— Ты меня бесишь, — выдохнул он.
— Взаимно, — я села обратно. — Но пока ты не встанешь на ноги, я буду тебя бесить каждый день. Чтобы ты не расслаблялся.
— Ты просто хочешь надо мной поиздеваться.
— И это тоже, — я кивнула. — Ты заслужил.
Глеб смотрел на меня. Долго. Потом закрыл глаза.
— Останься, — сказал он тихо.
— Я и так здесь.
— Я знаю, — он помолчал. — Просто... останься.
Я не ответила. Просто сидела в кресле и смотрела, как он засыпает, как дыхание выравнивается, как напряжение уходит из лица.
Спал он спокойно. Впервые за всё время, что я его знала, он выглядел почти беззащитным.
Я сидела рядом, сложив руки на коленях, и думала о том, что только что спасла человека, который разрушил мою жизнь. И почему-то не жалела об этом.
Утром, когда я проснулась в том же кресле с затекшей шеей, Глеб уже не спал. Он смотрел на меня. В его глазах было что-то новое — не насмешка, не вызов, не холод. Что-то, что я не умела называть.
— Ты храпишь, — сказал он.
— Не храплю.
— Храпишь. Как дед.
— Врёшь.
— Проверь у Артёма. Он заходил, слышал.
Я пригладила волосы, чувствуя, как горят щёки.
— Ты специально меня бесишь, чтобы я ушла и оставила тебя в покое?
— Нет, — он усмехнулся. — Я тебя бешу, потому что ты смешно злишься.
Я хотела сказать что-то колкое, но не успела. В дверях появился Артём с двумя кружками кофе.
— О, вы уже оба проснулись, — сказал он, протягивая мне кружку. — Как пациент?
— Жить будет, — я сделала глоток. — К сожалению.
— Я слышу, — проворчал Глеб.
Артём перевёл взгляд с меня на него и обратно. Улыбнулся.
— Вы похожи, — сказал он. — Как два сапога пара.
— Мы не похожи, — сказали мы одновременно.
Артём засмеялся, вышел из комнаты, оставив нас вдвоём.
Я пила кофе и смотрела в окно. За стеклом занимался рассвет, город просыпался, и в этом утреннем свете было что-то почти мирное.
— Аврора, — сказал Глеб.
— Что?
— Спасибо.
Я посмотрела на него. Он не улыбался, не усмехался. Просто смотрел. Серьёзно.
— Ты сказал, что не будешь благодарить, — напомнила я.
— Я передумал, — он помолчал. — Ты могла дать мне сдохнуть. Не дала. Спасибо.
Я смотрела на него. На бледное лицо, на швы, которые сама наложила, на его руки, которые обычно сжимают оружие, а сейчас лежат неподвижно поверх пледа.
— Не за что, — сказала я тихо.
И отвела взгляд.
Потому что если бы я смотрела на него ещё секунду, я бы, кажется, сказала что-то, что нельзя брать назад.
А я не была готова. Не сейчас. Может, никогда.