5
Документы я проверила за два дня.
Там оказалось не только аренда склада. Глеб скинул мне папку с договорами, какими-то финансовыми бумагами, даже с текстом для сайта, который, судя по всему, должен был маскировать их деятельность под легальный бизнес. Писано всё было отвратительно. Я исправляла ошибки, переписывала целые абзацы, где смысл терялся в дебрях косноязычия, и чувствовала себя почти счастливой.
На третий день я вышла из комнаты с ноутбуком под мышкой, нашла Глеба в гостиной и бросила технику ему на колени.
— Готово, — сказала я. — Если честно, я не знаю, как вы до сих пор не сели за такие формулировки. Там в одном месте было написано «обязуется обязуется». Два раза подряд. Я не шучу.
Глеб открыл ноутбук, пролистал пару файлов, потом поднял на меня глаза.
— Ты заменила «контрагент» на «сторона» в шести местах.
— Потому что это юридически грамотнее. Контрагент — это тот, кто по контракту, но в данном контексте у вас смешаны понятия. Я исправила.
— Я не просил менять смысл.
— Я не меняла смысл. Я сделала так, чтобы вас не развели, потому что любой юрист уцепился бы за эти формулировки и вывернул договор вверх ногами.
Глеб захлопнул ноутбук. Посмотрел на меня. Я стояла перед ним, скрестив руки на груди, и ждала.
— Спасибо, — сказал он наконец. Без сарказма.
— Пожалуйста, — я развернулась, чтобы уйти, но он меня остановил.
— Аврора.
— Что?
— Ты не хочешь мне что-то сказать?
Я обернулась.
— Например?
— Например, «Глеб, ты красавчик, что додумался меня нанять». Или «Глеб, без тебя бы я пропала». Или...
— Или «Глеб, закрой рот, пока я не передумала работать бесплатно», — закончила я за него.
Он усмехнулся, откинулся на спинку дивана.
— Ты невыносима, — сказал он.
— Взаимно.
Я ушла в свою комнату, но улыбалась до самого вечера.
Проблемы начались на четвертый день.
Я сидела на кухне, пила кофе и читала новости на ноутбуке. Глеб зашел, сел напротив, долго молчал, а потом выдал:
— Ты исправила «договор на поставку»?
— Да. Там было семь ошибок. Я оставила комментарии.
— Я видел. Ты написала: «Здесь вообще не русский язык, Глеб. Я серьезно».
— Это был комментарий, а не исправление, — я не подняла глаз от экрана.
— Ты написала это жирным шрифтом.
— Чтобы ты заметил.
Глеб постучал пальцами по столу. Я чувствовала его взгляд, но продолжала смотреть в экран.
— Слушай, — сказал он. — Ты, конечно, умная, но не надо меня,блять,учить.
— Я не учу. Я констатирую факты.
— Ты ведешь себя так, будто ты здесь главная.
Я подняла голову. Посмотрела на него. Он сидел, откинувшись на стул, руки скрещены на груди, на лице — привычное выражение превосходства. Но в глазах было что-то еще. Раздражение.
— Я не веду себя как главная, — сказала я спокойно. — Я делаю свою работу. Если ты не хочешь, чтобы я указывала на ошибки, нанимай кого-нибудь другого.
— Я никого не буду нанимать.
— Тогда не ной.
— Я не ною, — его голос стал жестче. — Я говорю, что ты слишком много себе позволяешь.
Я закрыла ноутбук. Отодвинулась от стола, сложила руки на груди.
— Слишком много себе позволяю? Это ты про то, что я исправила твои ошибки? Или про то, что я не ношу кружевные ночнушки и не жду, когда ты соизволишь обратить на меня внимание?
Глеб прищурился.
— Ты чего разошлась?
— Я не разошлась. Я просто говорю то, что думаю. Если тебе это не нравится, можешь запереть меня в комнате. Или пристрелить, как Никиту. Тебе же не привыкать.
Он встал.
Я встала тоже. Мы стояли друг напротив друга через стол, и воздух между нами искрил.
— Не смей сравнивать себя с ним, — сказал Глеб тихо. Очень тихо. Это было страшнее, чем если бы он закричал.
— А кто ты такой, чтобы указывать, что мне можно сравнивать, а что нет? — я склонила голову набок, изображая задумчивость. — Ой, точно. Ты же главный. Ты у нас глава мертвой династии,великий и ужасный. Ходишь, командуешь, документы подписываешь, даже не читая. Какой же ты молодец, Глеб. Настоящий король. Только корона, наверное, жмет? Или это у тебя от постоянного недосыпа лицо такое кислое?
Он шагнул ко мне. Я шагнула назад, но не потому что испугалась — просто пространства стало меньше.
— Ты что, передразниваешь меня? — спросил он, и в голосе проскользнуло что-то странное. Не злость. Изумление.
— Передразниваю? — я приложила руку к груди, изображая удивление. — Что ты, Глеб, как я могу тебя передразнивать? Я же просто скромная заложница, которую привезли неизвестно куда, поселили с восемью бандитами и заставили работать. Я должна быть благодарна. Спасибо тебе, Глеб, большое спасибо. Ты просто чудо. Настоящий герой. Мамочка тобой гордится.
— Аврора, — он сделал еще шаг.
— Глеб, — я передразнила его интонацию, голос сделала ниже, грубее. — Ты хочешь мне что-то сказать, Глеб? Скажи, Глеб. Ты же у нас главный. Командуй, Глеб.
— Да ты охренела, — сказал он, но уголок его губ дернулся.
— Охренела? — я вскинула брови. — Это ты охренел, Глеб. Притащил меня сюда, а теперь еще и недоволен, что я работаю. Ты вообще знаешь, чего хочешь? Или у тебя от твоей власти мозги отсохли?
Он шагнул ко мне, я развернулась и побежала.
Не потому что испугалась. Потому что поняла: сейчас он либо прибьет меня, либо засмеется. И я не хотела узнавать, что будет первым.
Я рванула в коридор, но Глеб оказался быстрее. Он перехватил меня за талию, развернул к себе, и я врезалась спиной в стену.
— Пусти! — крикнула я, пытаясь вывернуться.
— Ты думала, убежишь? — он держал крепко, но не больно. В его зеленых глазах уже не было злости. Там горело что-то другое — азарт.
— Отпусти, придурок!
— Сама придурок, — он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. — Кто тебя учил передразнивать старших?
— Ты мне не старший!
— Я тебе кто угодно.
— Пусти, я сказала!
Я дернулась, выскользнула из его рук и рванула в гостиную. Глеб — за мной. Я добежала до дивана, но он настиг меня у журнального столика, схватил за плечо, развернул.
— Сдавайся, — сказал он, тяжело дыша.
— Ни за что.
Я попыталась ударить его по руке, но он перехватил мой кулак, и в этот момент его взгляд упал на диван. На подушку.
Я тоже посмотрела туда.
Мы замерли на секунду. Я первая поняла, что сейчас произойдет, и попыталась вырваться, но Глеб уже отпустил мою руку и схватил подушку.
— Не смей, — сказала я.
— Что? — он держал подушку перед собой, и на его лице было выражение такое довольное, что я захотела его придушить. — Ты чего, боишься?
— Я не боюсь, я предупреждаю.
— Что ты мне сделаешь? Ты же филолог, а не боец.
— Глеб, я серьезно...
Он ударил первым.
Подушка прилетела мне прямо в лицо, мягкая, глупая, но от неожиданности я охнула и отшатнулась.
— Ах ты, — выдохнула я, хватая вторую подушку с дивана.
— Только попробуй, — Глеб выставил руку, но я уже замахнулась и врезала ему по голове.
Подушка распушилась, перья (искусственные, но выглядело эффектно) разлетелись в стороны. Глеб замер, потом медленно повернул ко мне голову. Волосы стояли дыбом, на лице застыло выражение такого негодования, что я не выдержала и расхохоталась.
— Ты! — он бросился на меня.
Я завизжала — по-настоящему, впервые за долгое время — и рванула за диван. Глеб обошел его с другой стороны, я перепрыгнула через журнальный столик, он — следом. Мы носились по гостиной как дети, колотя друг друга подушками, пока я не споткнулась о чью-то кроссовку (надо будет спросить, чья она валяется посреди комнаты) и не рухнула на диван.
Глеб навис надо мной, держа подушку наготове.
— Сдаешься? — спросил он, тяжело дыша.
— Никогда, — выдохнула я.
Он замахнулся, я выставила руку, чтобы защититься, но удар не пришелся. Я опустила руки. Глеб стоял надо мной, подушка замерла в воздухе, и он смотрел на меня так, будто видел впервые.
Я лежала на диване, растрепанная, с разгоряченным лицом, в футболке, которая задралась, открывая полоску живота. Волосы рассыпались по подушкам, дыхание сбилось.
— Что? — спросила я.
— Ничего, — он опустил подушку, бросил её рядом. — Просто ты сейчас выглядишь... нормально.
— А обычно я выгляжу ненормально?
— Обычно ты выглядишь как филолог, который собирается сделать мне замечание, — он сел на другой конец дивана, провел рукой по волосам, приводя их в порядок. — А сейчас ты выглядишь как человек.
Я села, поправила футболку.
— Я и есть человек, Глеб.
— Я знаю, — он посмотрел на меня. — Просто иногда забываю.
Мы сидели в тишине. Где-то на кухне тикали часы, в окно светил тусклый вечерний свет. Я смотрела на свои руки, на красные полосы от подушки (не больно, просто заметно), и чувствовала, как внутри отпускает что-то, что было зажато всё это время.
— Ты злилась, — сказал Глеб.
— Да.
— Из-за документов?
— Не только, — я помолчала. — Из-за того, что я здесь. Из-за того, что Никита мертв. Из-за того, что я не знаю, что дальше. Из-за того, что ты смотришь на меня так, будто я — твоя собственность.
— Я так не смотрю.
— Смотришь.
Он замолчал. Потом вздохнул, откинулся на спинку дивана.
— Я не считаю тебя собственностью, — сказал он. — Но ты здесь. И пока ты здесь, ты под моей защитой.
— И под твоим контролем.
— И под моим контролем, — согласился он. — Потому что если я не буду тебя контролировать, ты сделаешь что-нибудь глупое. Например, попытаешься сбежать.
— Я не пыталась сбежать.
— Пока.
Я посмотрела на него.
— Артём сказал, что поможет мне, если я захочу уйти.
Глеб напрягся. Я заметила это — как сжались его челюсти, как дернулись пальцы.
— Артём много чего говорит, — сказал он ровно.
— Он сказал, что ты не держишь тех, кто хочет уйти.
Глеб молчал. Долго. Я смотрела на его профиль, на то, как играют желваки, как он сжимает и разжимает пальцы.
— Ты хочешь уйти? — спросил он наконец.
Я задумалась.
— Не знаю, — сказала честно. — Пока не знаю.
Он кивнул. Один раз, коротко.
— Когда узнаешь — скажи, — сказал он. — Я не буду держать.
Я верила ему. Странно, но верила.
— Ты не ответил, — сказала я.
— На что?
— На вопрос. Ты вообще знаешь, чего хочешь?
Глеб повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах было что-то, что я не могла прочитать. Тень, может быть. Или свет.
— Я хочу, чтобы в моих документах не было ошибок, — сказал он. — Я хочу, чтобы моя команда была жива. Я хочу, чтобы никто не лез в наши дела. А всё остальное — не важно.
— Всё остальное — это я?
Он усмехнулся. Но усмешка вышла какой-то грустной.
— Ты — это не «остальное», — сказал он. — Ты — это то, что я не могу контролировать. А я не люблю то, что не могу контролировать.
— И поэтому ты злишься?
— И поэтому я злюсь, — он встал с дивана. — Пойду, разберусь, почему Макс опять оставил свои кроссовки в гостиной.
Он ушел в коридор, и я слышала, как он ругается с Максом, который, оказывается, всё это время был на кухне и, судя по всему, слышал нашу возню.
— Ты видел? — спрашивал Глеб.
— Видел, — голос Макса звучал спокойно, но в нем проскальзывали смешинки.
— Молчи.
— Я молчу.
— Ты ржешь.
— Я не ржу.
Я сидела на диване, обнимая подушку, и улыбалась. Не потому что было смешно. А потому что внутри, там, где последние дни было пусто и холодно, вдруг стало тепло.
Я не знала, куда меня заведет эта дорога. Не знала, кто я теперь — пленница, сотрудница, чужой человек в чужом доме. Не знала, что будет завтра, через неделю, через месяц.
Но сейчас, в этот момент, я чувствовала себя живой.
И этого было достаточно.