2
Машина ехала долго.
Я перестала отсчитывать время где-то после того, как мы вырулили на трассу. Город остался позади, фонари закончились, и теперь только фары резали темноту, выхватывая из нее мокрый асфальт и голые ветки деревьев. Я сидела, вжавшись спиной в дверь, поджав босые ноги под себя. Кружево сорочки противно липло к телу — я вспотела, хотя в салоне было холодно. Кондиционер работал на полную, и меня трясло. То ли от холода, то ли от того, что только что произошло.
Макс, который сидел рядом, даже не смотрел в мою сторону. Уткнулся в телефон, что-то быстро печатал. Я украдкой оглядела салон: черный кожаный салон, запах табака и какого-то резкого парфюма, на торпедо стоит пустая пачка из-под сигарет. На переднем пассажирском сиденье кто-то спал — я видела только макушку и плечо, укутанное в черную куртку. Глеб вел машину. Молча, сосредоточенно, иногда бросая взгляды в зеркало заднего вида.
На меня.
Я отворачивалась каждый раз. Не потому что боялась. Просто не хотела давать ему повод думать, что я здесь хоть что-то значу.
— Замерзла? — спросил он вдруг, не оборачиваясь.
Я промолчала.
— Я к тебе обращаюсь, — голос спокойный, без давления, но от него по позвоночнику пробежал холодок.
— Не замерзла, — ответила я. Голос сел. Звучал чужой.
— Врешь, — Глеб дернул ручку климат-контроля, сделал теплее. — Будешь трястись — никто тебе сопли потом вытирать не будет.
Я сжала зубы. Сказала бы что-то в ответ — про то, что мне вообще ничего от них не нужно, что пусть просто отпустят, что это похищение, что я напишу заявление, — но слова застряли в горле. Потому что я знала: никакого заявления не будет. Никита мертв. А меня только что вытащили из собственной спальни четверо мужиков, один из которых убил моего мужа у меня на глазах.
Я закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному стеклу.
В голове было пусто. И это пустота пугала больше всего.
Очнулась я от того, что машина остановилась.
Я даже не заметила, как провалилась в какое-то полузабытье. Открыла глаза — за окном был подземный паркинг. Бетонные стены, тусклый свет ламп, ни одной другой машины. Глеб заглушил двигатель, и тишина стала оглушающей.
— Приехали, — сказал он и толкнул дверь.
Макс вышел первым, обошел машину, открыл мою дверь. Я не двигалась.
— Выходи, — бросил он.
— Куда? — спросила я. И сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
— Выходи, говорю, — он протянул руку, чтобы схватить меня за локоть, но я дернулась назад.
— Руки убрал.
Макс удивленно поднял бровь. Обернулся на Глеба. Тот стоял в проходе между машинами, засунув руки в карманы черных брюк, и наблюдал за нами с ленивым интересом.
— Слышал? — сказал Глеб. — Руки убрал.
Макс на секунду замер, потом усмехнулся и отошел. Я выбралась сама. Босиком на холодный бетон — ноги обожгло, но я даже не поморщилась. Встала, расправила плечи, посмотрела на Глеба в упор.
Он был выше меня на голову. Белая худи с черным принтом, волосы чуть растрепаны, на шее цепочка. Зеленые глаза смотрели спокойно, изучающе, будто я была не живым человеком, а какой-то странной находкой.
— Пошли, — сказал он и развернулся.
Мы поднялись на лифте. Я стояла позади всех, вжавшись в стену, и смотрела на их спины. Четверо. Глеб, Макс, двое других — один спал всю дорогу, теперь смотрел в пол сонно и недовольно, второй был худым, с острыми скулами и быстрыми глазами. Я запоминала лица. На случай, если выживу.
Лифт открылся в огромную квартиру.
Я не ожидала этого. Почему-то я думала, что меня привезут в подвал или гараж, или куда-то, где пахнет сыростью и страхом. Здесь было светло. Светло, просторно, дорого. Белые стены, высокие потолки, панорамные окна. На полу — темный паркет, на стенах — абстрактные картины. Кухня с островом, огромный диван, телевизор во всю стену.
Я остановилась в прихожей и просто смотрела.
— Проходи, не стесняйся, — Глеб скинул кроссовки и прошел в гостиную, бросил ключи на столик. — Будешь пока здесь жить.
— Я не собираюсь здесь жить, — сказала я.
Повисла тишина. Макс и двое других переглянулись. Глеб медленно обернулся.
— Что ты сказала?
— Я сказала, — я старалась, чтобы голос не дрожал, — что не собираюсь здесь жить. Вы убили моего мужа. Вы похитили меня. Я хочу домой.
Глеб смотрел на меня. Потом усмехнулся — коротко, одними губами. Сделал шаг ко мне, потом еще один. Я не отступила, хотя внутри все сжалось.
— Домой, — повторил он, остановившись почти вплотную. Я чувствовала запах его парфюма, горький и свежий. — Куда домой, Аврора? К трупу? К квартире, которая, кстати, теперь принадлежит нам?
Я моргнула.
— Что?
— Твой муженек, — он говорил медленно, будто объяснял ребенку очевидные вещи, — задолжал нам сумму, которую ты даже представить не можешь. Квартира — теперь наша. Машина — наша. Все, что у вас было — наше. Ты осталась ровно с тем, что на тебе надето. — он опустил взгляд на мою сорочку, и в его глазах мелькнуло что-то неприятное. — И это, кстати, не особо подходит для прогулок.
Я стиснула зубы так, что заныла челюсть.
— Я ничего не знала о его долгах.
— Это твои проблемы.
— Это не мои проблемы, — я выплюнула слова, чувствуя, как внутри закипает та самая черная злость, которую я сдерживала всю дорогу. — Я ничего не должна. Вы можете забрать квартиру, можете забрать машину, но я ухожу.
Я развернулась к двери.
— Стоять, — голос Глеба стал жестче.
Я не остановилась. Схватилась за ручку, дернула — заперто. Кодовая панель, никакого замка.
— Откройте, — сказала я, не оборачиваясь.
— Нет.
Я повернулась. Глеб стоял на том же месте, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать.
— Ты никуда не пойдешь, — сказал он спокойно. — Потому что у тебя нет документов, нет денег, нет обуви. Потому что твоего мужа только что грохнули, и если ты выйдешь на улицу, тебя саму через час найдут в канаве. И потому что, — он сделал паузу, — я так сказал.
Я смотрела на него. Внутри все кипело, но где-то на периферии сознания я понимала: он прав. У меня ничего нет. И выйти за эту дверь — значит просто сдохнуть где-нибудь в подворотне.
Я медленно убрала руку с ручки.
Глеб кивнул, будто только этого и ждал.
— Умная девочка, — сказал он. — Иди в душ. Вон там, — он кивнул в сторону коридора, — первая дверь направо. На полке найдешь одежду. Не мою, не бойся.
Он усмехнулся своей шутке. Я не улыбнулась.
Прошла мимо него, спиной чувствуя его взгляд. Слышала, как он говорит кому-то из своих: «Слава, набери Артема, скажи, что все по плану». Потом голоса стихли, и я осталась одна в длинном белом коридоре.
Ванная оказалась такой же дорогой, как и вся квартира. Мрамор, огромное зеркало, душ с панорамным окном — на город, на миллионы огней внизу. Я закрыла дверь на щеколду, села на край ванны и уставилась в одну точку.
Руки тряслись. Все тело тряслось.
Я смотрела на свои пальцы, на обручальное кольцо, которое до сих пор было на безымянном. Сняла его, положила на мраморную столешницу. Оно блеснуло в свете ламп — тонкое, золотое, такое бесполезное сейчас.
Никита мертв.
Я сказала это про себя. Вслух. Шепотом. Слова не укладывались в картину мира. Еще сегодня утром я злилась на него за холодность, строила планы, как буду с ним разговаривать, думала, что, может быть, стоит уйти, развестись, начать новую жизнь. А теперь он лежит на полу в спальне, и я никогда не узнаю, что он хотел мне сказать в тот последний раз, когда смотрел на меня.
Я зажмурилась, сжала пальцами край ванны.
Слез не было.
Я включила воду и встала под горячий душ. Стояла долго, пока вода не начала остывать, пока кожа не покраснела. Потом вытерлась пушистым белым полотенцем, нашла на полке стопку одежды — черные спортивные штаны, серая футболка, новые, с бирками, даже носки и нижнее белье. Будто ждали меня.
Я усмехнулась этой мысли и натянула все на себя.
Когда я вышла, в квартире было тихо. Я прошла по коридору, заглянула в гостиную — никого. Потом на кухню. Глеб сидел за столом, перед ним стояла кружка с чаем. Он листал что-то в телефоне, поднял голову, когда я вошла.
— Выглядишь получше, — сказал он.
Я села напротив. Не потому что хотела с ним разговаривать. Просто ноги не держали.
— Где остальные?
— Уехали. У них есть дела. У меня, кстати, тоже, но я решил составить тебе компанию, чтобы ты не скучала.
— Можешь не стараться.
Глеб усмехнулся. Отложил телефон, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня. Долго. Пристально. Я выдержала его взгляд, хотя это было сложнее, чем я ожидала.
— Ты не плакала, — сказал он вдруг.
— И что?
— Ничего. Просто заметил.
— Ты хочешь, чтобы я плакала? — я склонила голову набок. — Чтобы размазывала сопли и умоляла отпустить?
— Я хочу понять, с кем имею дело, — он взял кружку, сделал глоток. — Твой муж только что сдох у тебя на глазах. Тебя увезли хуй пойми куда. А ты сидишь, смотришь на меня, как на равного,и даже не дрожишь.
— Дрожу, — сказала я правду. — Просто не видно.
Глеб поставил кружку. Наклонился вперед, положив локти на стол, и его лицо оказалось совсем близко. Я чувствовала запах чая и еще чего-то терпкого.
— Знаешь, что мне в тебе нравится? — спросил он.
— Мне плевать.
— То, что ты не врешь, — он улыбнулся. Улыбка была кривая, циничная, но в глазах мелькнуло что-то живое. — Дрожит, говорит. Молодец.
Я промолчала.
— Слушай сюда, Аврора, — он отодвинулся, и напряжение между нами чуть спало. — Ты остаешься здесь. Это не обсуждается. Квартира большая, комнат много, будешь жить в дальней спальне. Еда в холодильнике, техника работает, интернет есть. Запрещено одно: выходить за дверь без сопровождения. Поняла?
— Я не собака, — сказала я.
— Собаки хотя бы слушаются, — он поднялся из-за стола. — Вопросы?
Я подняла на него глаза.
— Зачем я вам?
Глеб остановился. Посмотрел на меня сверху вниз, и его лицо стало серьезным.
— Пока — заложница. Твой муж был должен копейки, но копейки, которые тянут за собой другие копейки. Ты — наша страховка, что никто не полезет разбираться.
— А потом?
— А потом, — он пожал плечами, — посмотрим.
Он ушел, оставив меня одну на кухне.
Я сидела, сжимая руками горячую кружку — он налил и мне, я только сейчас это заметила. Смотрела на свой силуэт в темном окне. Бледное лицо, темные круги под глазами, чужая одежда.
Я не плакала по Никите. Может быть, потому что он перестал быть моим мужем задолго до того, как пуля вошла в его тело.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, выйду ли я отсюда живой, или меня будут держать здесь годами, или однажды Глеб решит, что я больше не нужна, и просто сотрет в порошок, как Никиту.
Но одно я знала точно.
Я не сломаюсь.
Я допила чай, поставила кружку в мойку, нашла ту самую дальнюю спальню. Белье было свежим, пахло порошком. Я легла, свернулась калачиком и уставилась в стену.
За стеной тихо работал телевизор. Я слышала голос Глеба — он кому-то звонил, говорил коротко, отрывисто, слова не разобрать.
Я закрыла глаза.
И впервые за эту ночь позволила себе подумать о том, что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». И в этом «после» нет ничего, кроме темноты и зеленых глаз человека, который перевернул все вверх дном.
Я заснула под звук его голоса.