ГРЯЗЬ

Кристофер Эванс всегда умел добиваться поставленной цели. Он не знал отказов, потому что вырывал согласие зубами. Для него существовала только цель и не существовало глупого слова «препятствия». Он добился многого в жизни: у него была высокооплачиваемая работа, свой дом, независимость. И теперь можно было ставить галочку около ещё одной точки на карте побед: наследный принц, который, как он считал, позорно пал к его ногам. Крис знал, что подчинил Себастиана Стэна, прогнул под себя, как десятки других своих жертв, давно слившихся в одну. Его цель подбита и со сломанным крылом несётся вниз. Но всё же Кристофер бесился оттого, что упрямый Стэн выбивался из общей массы, не прогибался до конца, оставаясь в игре участником, а не выбывшим.

Каждый день он ловил себя на мысли, что хочет видеть его. Свою блядь. Кристофер так относился к нему уже давно, и королевская кровь не выделяет Себастиана, скорее, наоборот, придаёт этому статусу больше значимости. Он топчет эту мысль изо дня в день, но она упрямо, пробкой выскакивает из чёрных глубин души, разъедает Эванса, упрямо, чёрт возьми, напоминает о чужом теле. Мягком, как воск, гибком, как струна, гладком, как дорогой шёлк. Напоминает о теле, которое хотелось прогибать под собой, оставлять не нём метки принадлежности, подчинять, разбивать на мелкие кусочки. Теле, которое становилось особенным в потоке бесчисленных удовольствий.

Подходя к боксёрской груше, Эванс с упоением выбивает Себастиана из себя. Надолго не хватает. Стэн возвращается с улыбкой на блядских губах и смеётся, как мелкий, мерзкий демонёнок, и Крис ненавидит его за это.

Однажды он звонит Адаму, назначает встречу. Слышит сотню восторженных слов, отмахивается от них, как от назойливых мух, понимает, что придётся трахнуть придурка, но у него есть цель, и он, если потребуется, собственными руками разберёт каждое препятствие на кирпичики.

До тошноты, до одурения вбиваясь в некогда знакомое тело, Кристофер невольно вспоминает Себастиана. Пальцы зудят от фантомного ощущения атласной кожи под руками, тело подрагивает от воспоминания о его сопротивлении, так вкусно смешанном с податливостью. Буквально избивая невинного парня бёдрами, на грани оргазма он видит перед собой кончающего Себастиана и рычит еле слышное: «Ненавижу».

Цели своей добивается ― получает заветные цифры телефона принца. Всё остальное к чертям.

Себастиан же отдаёт себя на растерзание королевской жизни. Пиарщики отца гоняют его по интервью, приходится на какое-то время отложить свои «гулянки» и «развлечения» и окунуться в кампании, в работу, в жизнь королевства. Стэну это нравится, нравится чувствовать свою значимость, свою причастность, погружаться с головой в дела. Просто иногда отвыкаешь от того, насколько разной может быть жизнь за стенами клуба.

Он встаёт на рассвете и живёт по расписанию практически месяц, и за этот месяц успевает понять, что такое настоящая ломка по человеку. Эванс приходит во сне, терзает губами, руками, членом. Поэтому просыпается Себастиан разбитым, сонным, едва могущим поднять тело с кровати, потому что ночью, во сне, Крис убивает нежностью, чуткой заботой, аккуратными прикосновениями. И каждое пробуждение приравнивается к предательству.

Стэн травит в себе любую мысль о снах тренировками, работой, заботами, чем угодно. Только бы не думать, не вспоминать, не создавать в голове желанную картинку. Нельзя, потому что такого никогда не будет.

И Себастиан отчасти радуется этому. Потому что есть настоящий Эванс, руки которого словно созданы для того, чтобы делать больно, чтобы выбивать дух. И именно это задевает, заставляет обратить внимание, зацепиться за него, и так сладко, запретно манит. Именно по этому Стэн скучает до тёмного марева.

Когда его телефон в кармане очередных дорогих брюк вибрирует, оповещая хозяина о пришедшем смс, Себастиан хмурится и отвлекается от просмотра новостей. Этот номер был у его «ночных мальчиков», и писали они ему крайне редко, прекрасно зная взрывной характер принца.

Он проводит пальцем по экрану и едва не швыряет аппарат в стену. На медленно гаснущем экране красуется: «Решил узнать, не сдох ли ты там от разъёбанности своего очка».

Кристоферу пришлось долго ломать голову над первым сообщением. Оно должно было стать стрелой, щедро смазанной ядом и обрекающей свою жертву на адские мучения. Хлёстким выстрелом, пощёчиной. И нажимая кнопочку «Отправить», Крис улыбался, представлял лицо Себастиана, открывающего электронный конвертик. Ни с чем не сравнимое удовольствие видеть в воображении его реакцию текло сладким сиропом по венам. Кристофер впервые за несколько дней расслабился.

Ждать пришлось долго. Крис успел принять душ, сварить ароматный кофе, когда дорогой телефон вибрацией прошёлся по столешнице. Он нарочито медленно провёл пальцем по экрану, открыл сообщение и засмеялся от ответного: «Кто это?».

Эванс был уверен, что Себастиан сразу же узнал отправителя. Значит, решил поиграть? Ну что ж, давай поиграем, мразь. «Воздыхатель, Ваше Величество».

На этот раз ответ приходит мгновенно: «Надеюсь, что от слова «сдохнуть»?».

«От слова "я хочу тебя трахать, пока ты стонешь моё имя"».

«Длинновато вышло».

Эванс чувствует, как начинает заводиться. Дёргает ногой, стучит коротким ногтем по столу. Мерзкий королевский выродок, он бесит своим своенравием, своим упрямством.

«Ты помнишь, что ты мой».

«Не имею привычки запоминать ненужную информацию».

Себастиан покорно отвечает на каждое сообщение, хотя вполне мог вырубить аппарат, и это придаёт азартности. Словно принц по своей воле вступает в игру. Они оба танцуют дикие танцы вокруг огня, и это чертовски заводит, заставляет придумывать всё более и более изощрённые ответы.

«Значит, ты не отрицаешь?».

«Я отрицаю всё, что связано с тобой».

«Ты со мной груб, значит, будешь наказан».

«Где такое написано?».

«Я буду трахать тебя долго, не давая кончить, пока ты не начнёшь умолять меня…».

В ответ молчание. Крис меряет шагами комнату, кусает губы, бьёт ни в чём не повинные стены и мебель. Ответ приходит только через два часа, и Крис готов выть от желания сорваться и избить Стэна. В ответном сообщении всего одно слово: «Блядь».

И Крис, немного подумав, отправляет ответ: «Ты?».

Себастиан открыто нервничает, скрипит зубами, но отвечает. Через себя он не переступает, но со стороны это выглядит так, словно у принца сердечный приступ, астма и, наверное, ветрянка. Одновременно. Он ослабляет галстук, и новости, политика, возможность будущей помолвки могут идти к чёрту. У него информационная война с одним зарвавшимся пидорасом. Он обдумывает каждый ответ, играет с телефоном, вертя его в пальцах, прижимая к губам, заставляя мозг работать. Тут не нужен был остроумный ответ, тут нужно что-то такое, что заставит Эванса либо отъебаться от него, либо приехать и выебать так, что яйца дымиться начнут.

И Себастиан не знает, что лучше. Он раздумывает несколько минут, прекрасно зная, что издевается над человеком по ту сторону экрана. Трёт лицо руками, а потом резко хватается за телефон и набивает: «Я. Ты. Мотель подальше от города. Сегодня же».

О встрече договариваются на удивление быстро и слаженно. Это немного пугает: они действуют, как давно страханная команда.

Крис срывается, несётся за город, подрагивая от предвкушения. Сегодня он намерен ломать Стэна, мстить за его навязчивость, за то, что преследует, въедается в мысли. Это нужно ему, как воздух. Это сам воздух. Это власть, превосходство. Потому что неправильно мечтать о бляди, потому что Кристофер — глава своей жизни, потому у него всё и всегда бывает так, как хочет он. И никак иначе.

Он стучит в картонную дверь номера самого захудалого отеля. Слышит сухое: «Открыто» и решительно распахивает дверь. В номере полумрак, стоит старая продавленная кровать, телевизор и небольшой стол с раздолбанным стулом. Принц натянутый, как струна, сидит на краю кровати, нервно теребя покрывало.

― На тебе слишком много одежды.

Стэн встаёт, ведёт плечами, разминая затёкшие мышцы. Он в номере уже давно. Нервничает? Нет. Переживает? Нисколько. Ожидает? О да, чёрт подери.

― Ну так помоги избавиться. Ты ведь в этом профи.

Себастиан смотрит из-под ресниц. Он не флиртует, просто напоминает, что большая часть его вещей, которым довелось случайно встать на пути Криса Эванса, всегда поддавалась атаке и гибла смертью храбрых.

Эванс делает шаг вперёд, а Стэн ― назад. Он отчаянно хочет, чтобы игра шла по его правилам. Даже если они не придутся Крису по вкусу.

Крис шагает следом, слегка наклоняя голову к плечу, прищуриваясь, перекатывая язык во рту. Ему интересно играть. Именно с Себастианом интересно. Чёртовы кошки-мышки. Что ж, хорошо. Они шагают до тех пор, пока Себастиан не упирается спиной в стену. Крис останавливается, демонстративно снимает куртку, откидывая её в сторону. Разминает ладони, растирает, кивает головой.

― Снимай, ― в голосе вся твёрдость, власть, превосходство.

Стэн медленно проводит пальцами по шее, склоняет голову к плечу. Медленно облизывает губы, оттягивает узел галстука, развязывает его. Он смотрит Крису прямо в глаза. Не сопротивляется не потому, что бесполезно, а потому, что это увлекательно — наблюдать, как глаза Криса мечутся от его, Стэна, губ к его пальцам и обратно. Он расстёгивает первую пуговичку на рубашке и ждёт, когда же у Эванса, блядь, спустят тормоза. Когда он перестанет просто смотреть и займётся, наконец, делом, ради которого они встретились.

Крис чувствует, что его ведёт от того, как Себастиан по-блядски медленно пробегает пальцами по дорогому шёлку галстука, от того, как Стэн размыкает алые губы, в которые хочется впиться поцелуем, жёстко фиксируя голову Себастиана. Хочется, но он стоит твёрдо, потому что нельзя расслабляться, чёрт возьми, он превосходно умеет держать себя в руках. Стэн останавливается, текут мгновения, застывая в духоте номера.

― Продолжай, ― Крис ухмыляется, голос твёрд. ― Если я начну, станет больно.

И Стэну хочется спросить: «А может быть, я хочу, чтобы было больно?». Он сглатывает и медленно, пуговица за пуговицей расстёгивает рубашку, вытаскивает её из штанов, скидывает вместе с пиджаком на рядом стоящую кровать. Прямо поверх куртки Криса. Не позволяет себе задуматься, что пиджак потом будет пахнуть им. Чёртовым Эвансом. Не самое подходящее время, правда.

― У тебя, Эванс, не стоит сегодня? Проблемы одолели? Стрессы? ― он придаёт своему голосу самый светский оттенок. Так разговаривала его мать на приёмах с людьми, которые нужны были отцу, но которых она сама ненавидела каждой клеточкой тела.

Крис молчит, улыбается, облизывает пухлые губы и мягкими шагами подходит вплотную. Его дыхание спокойно, он медленно, по дюйму осматривает лицо Стена и резко хватает того за подбородок, приподнимая голову вверх.

― Ты будешь молчать. Заговоришь только тогда, когда я разрешу.

Он поднимает его голову всё выше, заставляя Стэна выгибать шею, открывать шире рот, и кусает больно и резко нежную кожу. Себастиан легко стонет. Ладно, он сам напросился. Ладно. Крис не видит края, сгибает его, заставляет откинуть шею так, что взвыть от боли хочется. Но получается только сквозь зубы выдохнуть:

― Сука.

Крис смеётся, облизывает укус издевательски медленно, а потом прижимается губами, присасывается к уже укушенному месту, будто собирается кровь из Себастиана высосать. В какой-то определённо краховый момент приходит осознание, что он, Себастиан, и не против вовсе. Он отдался бы весь, голову бы сложил и оружие перед ногами Эванса, если бы только нужно было. Себастиан чувствует себя так, словно его ударили палкой по лёгким, и весь воздух в комнате мигом превратился в бетон.

Эванс, всё так же крепко держа острые скулы, ведёт Себастиана по комнате. Тот нелепо переставляет ноги, спотыкается, но молчит. Упрямый. Крис спихивает вещи на грязный пол и швыряет Себастиана на кровать. Делает всё нарочито медленно, будто дразнит. Сегодня Эванс собирается мучить Стэна, вытягивать из него силы, как жилы, наслаждаясь агонией.

Он обходит кровать и стягивает с Себастиана брюки. Дорогой кожаный ремешок позвякивает пряжкой, и всё падает в общую кучу. Эванс скидывает ботинки, но так и не раздевается, залезает на кровать, становясь на колени, возвышаясь над Стэном.

Крис вытаскивает свой ремень из шлёвок джинсов и складывает его вдвое. Следит за глазами Себастиана, усмехается уголками губ, но молчит, смотрит внимательно, цепко. Эванс знает, что тот может дать сдачи, но почему-то не делает этого. И он решает немного прощупать границы. Как глубоко может опуститься Себастиан? Как глубоко может утащить его страсть, развязность, чувство вседозволенности в присутствии одного определённого человека?

Себастиан тянет тонкие запястья, открывая себя. Закусывает нижнюю губу.

Видимо, настолько глубоко, что и света на дне видно не будет.

Стэн прикрывает глаза, и невозможно прощупать, наслаждение ли это, страх, или отчаянье. Крис ждёт, он просто сидит на его ногах и смотрит. Молча, тихо: ему любопытно, как дикому зверю, впервые увидевшему человека, что будет дальше. Стэн лежит смирно и, кажется, даже не дышит. Эванс хмыкает и медленно проводит кожаным ремнём по телу, по груди, задевая соски, вызывая тихий вздох, проходится по шее, по лицу, добирается до запястий. Закрепляет их крепко, проверяет, несколько раз дёрнув за концы.

― Послушная же ты шлюха.

Он оглаживает податливое тело, спускаясь руками ниже, царапая короткими ногтями, разбрасывая укусы-поцелуи по телу.

Себастиан глухо рычит сквозь зубы. Сам понимает, что подставился, позвал, буквально яркую табличку над задницей повесил: «Бесплатный вход для Криса Эванса». Но бороться с бессильной злобой пока не может. Честно. Получается только отвечать на прикосновения, негромко стонать сквозь сжатые зубы и мысленно проклинать свой длинный язык. Или пальцы — смотря с какой стороны зайти.

Себастиан отдаётся ощущениям. Эванс гладит, и импульсы проходят по всему телу, кусает, царапает, и это больно, иногда просто охуительно больно. Его невероятно много и мало одновременно.

И это так, блядь, хорошо.

Охуенно.

Власть, абсолютная и безраздельная, — вот, что всегда пьянило Кристофера. Похлеще элитного алкоголя из лучших погребов мира. Эванс возвышался над Себастианом, видел, как тот не оставляет нелепых попыток сдержаться, кусает губы, сцепляет зубы, и Крис честно недоумевал: что Стэн хочет доказать? Что он сильнее? Чушь! Сильнее тут Эванс, и это ясно обоим. Играет в свою игру? Да, пожалуй. Кристофер знал, что мчался в этот отель не из-за очередного траха — они давно слились в размазанную полосу повторяющихся лиц и тел. А из-за игры Себастиана. Его неумелая, порой глупая, порой коварная и злая партия странно, невероятно сильно заводила, и Крис хотел играть. Играть именно с ним. Возможно, впервые в жизни он хотел действительно с головой окунуться в чужие мысли и потерять себя там.

Эванс хватает Стэна за бёдра, оставляя полумесяцы следов от ногтей, переворачивает точёное тело, выкручивая руки. Себастиан шипит, рычит, но всё так же молчит, и Крис оставляет дорожку поцелуев на позвоночнике в качестве знака признания. «Хорошо держишься, принцесса».

Он поначалу легко, потом всё жёстче массирует ягодицы. Тело у Себастиана красивое: литые, упругие мышцы под тонкой, атласной кожей. Кристофер не сдерживает себя — впрочем, когда он себя сдерживал? — и кусает больно, смачно за половинку, затем похлопывает по ней, оставляя красные следы. Себастиан шипит, уткнувшись в подушку.

― Тебе хорошо же, ― это не вопрос. Кристофер уверен, что Стэну охуенно. ― Не сдерживайся.

― Да пошёл ты... ― летит глухой ответ, и Эванс смеётся.

Он находит расщелину и начинает готовить Себастиана мучительно медленно, удивляя своей медлительностью самого себя. Себастиан сначала держится, но хватает пары нужных движений — и он, наконец, отпускает себя. Выгибается в пояснице, подставляя задницу, трётся о Криса, стонет глухо, но громко. Победа? Вполне. И Крис вводит сразу несколько пальцев, находит точки, массирует долго, почти нежно, наслаждается эффектом, наслаждается податливым мягким телом под руками, доводит до пика и, резко вытаскивая руку, встаёт с кровати. Себастиан неловко поворачивает голову: в глазах недоумение, злость, обида.

― Я обещал тебе, что ты будешь умолять. Я держу свои обещания.

― Сука, какая же сука, ― шипит Себастиан, изворачиваясь.

Он тянет руки в стороны до боли, мышцы напрягаются, но дорогая кожа ремня не поддаётся, а со стороны слышится смех Эванса. Каждый звук хочется забить ему в глотку. Ногой. Присыпая сверху землёй или бетонной крошкой.

― Умолять, значит. ― Стэн дёргается, извивается, сползает с постели. Распалённый, с покрасневшими губами и щеками, он выглядит ещё более порочно и развязно, чем обычно.

Крис не заводится с пол-оборота, а наоборот ― прячет смешинки в уголках глаз. Игра началась.

Он растягивает губы в издевательской улыбке, а потом приходится старательно контролировать лицо. Потому что перед ним принц на коленях явно сдирает нежную кожу о жёсткий старый палас, смотрит снизу вверх. Он сам ― чистый, первородный грех, который стоит на коленях, и в глазах у него глухая ярость, помноженная на дикое, животное желание. У Стэна стоит, и это потрясающе красиво. Крис едва сдерживает желание вытащить член и снова заставить Себастиана сосать, чтобы смотреть, как пухлые губы растягиваются вокруг него, как Стэн с головой отдаётся этому занятию — так, как умеет только он. Как, несмотря на злые взгляды и вечные «мудак» и «сука», наслаждается процессом.

― Ты мой, Себастиан, ты мой. ― Крис бьёт не больно, но так, чтобы хотя бы следующие полчаса держался след ― яркая отметина принадлежности чужому человеку, человеку, которого Стэн ненавидит, но к которому его тянет, словно всё земное притяжение для него сошлось именно на Крисе Эвансе. ― Давай, скажи всего два слова — и получишь мой член в себе. Будешь скакать на мне и извиваться, как последняя развязная шалава. Давай, принц, ты можешь получить всё, что хочешь.

Но Себастиан молчит. Упрямо задирает подбородок, в серых глазах ― тёмные волны ненависти, серые тучи ярости. Достойный противник.

― Хорошо, ― цедит сквозь зубы Крис и снова хватает за красивую линию подбородка, сжимает скулу в пальцах, тянет наверх. Толчком разворачивает и швыряет на кровать.

Себастиан мешает проклятия с криками, но не сдаётся. Просто невозможно сдаваться всю жизнь. Сдаваться отцу, сдаваться королевству. Но в мозгу оранжевым лучиком тлеет слабая мысль: сейчас он хочет сдаться, отчаянно хочет проиграть Эвансу, чувствовать его власть на себе, в себе, заменять ею весь мир, превращать в константу. Потому что нужно. Потому что после оргазма будет лёгкость, будет пустота без чёртового мира, который имеет его двадцать четыре на семь без смазки. Если нужно потерпеть немного боли ради моментов успокоения, если нужно подсесть на Криса Эванса, как на наркотик, Себастиан может позволить себе эту слабость.

Крис раскрывает его снова, видит, что Себастиан уже готов, давно готов, но упрямства не прощает. Он двигает пальцами, точно зная, где их задержать, где придавить. Себастиан мгновенно распаляется, снова стонет, делает это красиво, вибрирующий звук прошибает тело, выгибает спину в пояснице, словно в танце, и вот он ― край. Кристофер вытаскивает пальцы, закусывая губу, чтобы не рассмеяться.

― Ненавижу, ― сипит Стэн, ― как же я тебя ненавижу.

― Пара слов, Себастиан. ― Эванс мягко и ласково перекатывает его имя на языке. ― Всего пара слов. Ты сам своим упрямством истязаешь себя.

Он отходит от кровати и прислоняется спиной к прохладной каменной стене, отчуждённо наблюдая за уже почти растерзанным телом. Сейчас он напоминает мясника за работой: перепачканный чужим телом, сосредоточенный на процессе, отстранённый от чувств.

Стэн переворачивается на спину и переводит дыхание. Стоит у него так, что низ живота больно тянет.

― А ты как сам? Справляешься? Ничего ещё не звенит? Или я всё же был прав? ― Себастиан нарывается откровенно, он чувствует себя мелким щенком, который пытается рычать на бультерьера.

Но напряжённое тело ноет, его жжёт обидой. И Эванс в тени комнаты такой пугающий. Принуждающий. Желанный. Хочется захныкать, словно маленький ребёнок, попросить освободить руки, чтобы довести дело до конца. Его практически ломает: как плохо без чужих пальцев внутри. Они нужны ему, нужны больше этой хуёвой жизни.

― Блядь, блядь, блядь. ― Стэн опускает руки, расслабляет мышцы и обхватывает свой член ладонью. Прикрывает глаза от вспышки наслаждения, а потом чувствует, как рывком ему раздвигают ноги, вздёргивают руки, и снова матерится: ― На хуй тебя, на хуй, блядь, Эванс, ебись отсюда, не трогай, су-у-ука. ― Себастиан мерзко скулит, когда Крис входит одним резким толчком, до боли сжимая пальцы на узких бёдрах.

Крис — машина, чёртов механизм. Он совершенно не реагирует на Стэна, на его крики, проклятия, на него самого как такового. Он двигается резко, больно, практически выбивая из Себастиана дух. А в голове набатом мысль: «Ну, тварь, я не дам тебе выиграть. Хуй тебе». Он смеётся от аналогии. Опускает взгляд, замечая, наконец, извивающегося под собой Себастиана. Тонко чувствует малейшие движения мельчайших мышц, резко выходит за несколько секунд до оргазма. С удовольствием видит блестящие дорожки слёз, наклоняется, преувеличенно нежно стирая их большим пальцем. Шепчет в открытые губы:

― Два слова. И всё закончится.

Себастиан чувствует, что умирает.

― На хуй иди, ― сквозь предоргазменный дурман стонет Стэн, и скалится, как чёртов псих. Тянет запястья вперёд, мол, давай, наигрался, развязывай.

Крис молча сидит на пятках. У него тоже стоит крепко; достаточно большой член мажет головкой по животу, и Себастиан облизывает губы от желания собрать сочащуюся смазку.

― Этого всё ждёшь? Нравится, когда посылают? ― Он снова кладёт слабеющие руки на член, пытаясь хотя бы так довести себя до оргазма, сорваться, получить свою дозу. Расслабиться, наконец.

Не выходит. Эванс снова прерывает с негромким, но страшным:

― Руки.

Хватает крепко за узел и тянет на себя. Себастиан тряпичной куклой тянется следом.

― Топить меня станешь? ― Он смеётся, пытается шутить. Виснет на Эвансе, плывя от его терпкого запаха. Ноги ватные с сотнями иголочек, тело — жидкий мёд.

Кристофер ведёт его по комнате, останавливается у стола и ломает податливое тело. Член упирается в столешницу, и Стэн сладко стонет, поводит бёдрами и тут же получает удар по заднице.

― Смирно, ― рявкает Крис, немного тянет на себя так, что соприкосновение исчезает, и Себастиан хныкает, потому что уже слишком.

Крис входит резко, с первой секунды задавая бешеный темп. Себастиан немного оживает, словно получил глоток воды для иссушенного горла, снова изгибает поясницу. Стоны граничат с криками, он почти срывает горло, и Эванс улавливает в одном из криков своё имя, улыбается и так же резко выходит.

― Блядь, ― хрипит Себастиан, ― ты должен сдохнуть, Эванс. Ненавижу, тварь.

― Повторяешься, ― хрипло выдыхает Крис, снова входя через несколько мгновений и продолжая безбожно драть Стэна в подставленную готовую дырку.

Их бёдра соприкасаются с громким шлёпком, и каждый раз это до дикости развратно, несмотря на то, что у Криса был и более развязный секс. Наверное, это потому, что Себастиан отдаёт себя без остатка, подставляется, несмотря на то, что пытается противиться всем естеством, подаётся назад, встречая движение на полпути. В этом столько агрессивного желания, что крышу сносит вчистую.

― Потому что это правда, ― на выдохе рычит Стэн, падая грудью на стол.

Прохлада дерева приятно остужает разгорячённое тело, но совсем не помогает. Кристофер снова выходит, и Себастиан чувствует, кажется, каждую клеточку своего тела: они напряжены, они колючие, они — куски неправильно собранных стекляшек. Его ведёт, дыхание срывается, голова плывёт, и он с трудом фокусирует взгляд. Больше нет сил, прости, но я больше не могу, — обращается он сам к себе, потому что чувствует: ещё одна отсрочка — и он схватит инфаркт.

― Умоляю тебя, ― еле слышно шепчет Себастиан, снова текут слёзы. Это не обида, это мольба. Мольба о желанном теле. Он сглатывает ком.

― Что? ― Кристофер наклоняется ближе, на губах хищный оскал.

― Умоляю тебя.

И Крис целует его — крепко, сильно, расталкивая губы, ища язык. В честь победы можно. Они лижутся ― дикие звери. Эванс подвигает его бёдра ближе, не разрывая поцелуя, входит, разгоняется, и ему хватает несколько толчков — мир взрывается. Себастиан падает в пустоту, позволяя ей окутывать себя, кожа горит, он весь ― обнажённый нерв, желудок течёт лавой, и Себастиан кричит, рычит, выплёскивается и, кажется, отключается на несколько секунд. Потому что когда сознание возвращается, он понимает, что лежит на постели и что тело ноет от долгожданной неги и боли.

Он хватается уже свободными руками за спинку дешёвой кровати и потягивается всем телом. Это так хорошо; в голове пусто, ноги словно ватные. Как приход, только лучше, сильнее, острее. Жаль, что ради такого удовольствия приходится связываться с таким мудаком, как Крис. Он дарит ему невероятные оргазмы, лучшие. Наверное, потому, что только с Эвансом всё так остро, будто по лезвию языком ведёшь. Только с ним Себастиан чувствует себя живым как никогда, и наконец-то может признаться хотя бы себе в этом. Вся боль, синяки, наказания, вопли, крики и драки ― на этом его жизнь даёт сбой, уходит на новый виток, который отличается от предыдущих, однообразных, набивших оскомину. И, видимо, Стэн — счастливый сукин сын, раз смог вырваться из цикла повторяющихся событий, людей, эмоций, смог найти свою шумную, плещущую в лицо лавой и ядом гавань и смог иногда позволять себе отдохнуть в ней. Нечасто. Иначе гавань заметит, и тогда пиши пропало.

Себастиан переворачивается на спину и, приоткрыв глаза, наблюдает за Эвансом из-под ресниц. Тот сидит к нему спиной, даже не раздевшись толком, но Стэн не чувствует себя ущемлённым. Просто в этом Крис весь. Сила, мощь, власть. И это завораживает, словно надвигающийся шторм и многотонная волна. Ты знаешь, что, скорее всего, сдохнешь, но пошевелиться не можешь от осознания того, настолько стихия в своей необузданной силе прекрасна.