ГРЯЗЬ

Разговоры с отцом всё равно что битва мышей с титанами. Сайлас никогда не слышит его, ему это не нужно. Он прессует авторитетом и своей властью с явной целью раздавить, и Себастиан каждый раз смеётся: каким чудом он выживает?

― Себастиан, ты ничего не понимаешь! ― Сайлас смотрит спокойно, его гнев ― это едва уловимая тень в глазах.

― Чего я не понимаю, отец?! ― Себастиан, напротив, меряет шагами кабинет, нервно теребит подол пиджака, кусает губы. Несдержанный юнец, как любит повторять отец.

― Тебе не следует соваться в это дело! Хватит об этом!

― Я — будущий наследник! И всё, что касается королевства, касается и меня!

Сайлас медленно поднимается, подходит ближе.

― Будущий наследник? ― он говорит тихо. Но в этой тишине ни грамма спокойствия. ― Тогда уйми свой член. Если хочешь занять моё место, веди себя соответственно! ― Сайлас нависает над сыном, еле слышный шёпот громом гремит в ушах. ― Мы умеряем страсть, когда жаждем власти.

Глаза жгут злые слёзы, и Себастиан отворачивается. Ему снова ― в сотый раз ― показали его место, ткнув в него носом, как нашкодившего щенка. Как он устал от этого, устал от грёбаного королевства, от грёбаного отца, обращающегося с ним, как с вещью, по недоразумению не выполняющей свои функции.

Он вылетает из кабинета, не забыв громко хлопнуть дверью, пулей летит к себе и достаёт из бара бутылку виски. Как всегда срабатывает идиотское правило напиться, напиться до одури, так, чтобы мозги отшибло.

И их отшибает: на дне бутылки меньше стакана, когда Себастиан хватает куртку и, пошатываясь, спускается вниз.

Верный пёс Стюарт, как всегда, сторожит на улице.

― Ты достал адрес?

― Конечно, сэр.

― Поехали.

― Сэр, вы уверены?

― Езжай уже!

Немногочисленные машины, стеклянно-каменные здания, круглые блины огней. Мелькающие картинки действуют убаюкивающе. Себастиан чувствует, как погружается в странный транс, и круговорот мыслей сливается с картинкой за окном. Постепенно он перестаёт что-либо ощущать, и это, несомненно, на руку. Всю жизнь он довольно одинок. Нелюбимый сын своих родителей, не изгоняемый из семьи только из-за необходимости в будущем выполнять определённые обязанности. Он всегда был запасным игроком, «готовым» в некий момент выйти на поле и занять своё место. Себастиан напрасно, раз за разом промахиваясь, пытался заслужить уважение отца, любовь матери. Но им не нужен был сын, им нужен был наследник.

Машина мягко тормозит, шурша шинами по гравию, и Стюарт, выждав пару мгновений, говорит тихо:

― Приехали, сэр.

Стэн неловко вылезает из салона, пошатываясь, идёт к указанному Стюартом дому и только с третьей попытки попадает на кнопку звонка.

Крис выходит из душа после долгой выматывающей тренировки, когда тишину квартиры разрывает звонок в дверь. Он морщится, быстро натягивает трусы, идёт открывать.

― Принц? Какими судьбами в наши края? ― Эванс приподнимает бровь.

Он не удивлён, как всегда спокоен, грациозно опирается плечом на косяк входной двери. Откровенно говоря, видеть Стэна не хочется. Тем более такого. Тот стоял, будто ни жив ни мёртв, и молча пялился, тупо рассматривая татуировки, на которые, по всей вероятности, не обратил внимания в первый раз.

― Так чего тебе? Пришёл закончить толком не начатое? Спасибо, уже сам справился. Проваливай.

Крис едва не хлопает дверью перед носом принца, но Себастиан успевает подставить носок дорогого ботинка. Он уже не контролирует себя, власть в без того хрупком сознании уверенно взял алкоголь, его ведёт, и он не может сфокусировать взгляд на чём-то конкретном.

― Упёртая тварь.

― Эванс, ты охуенно прекрасный. И я тебя ненавижу, ― язык заплетается. Себастиан упрямо делает ещё шаг, оказываясь уже в квартире.

― Да мне хуй класть. Вали давай, герой-любовник. От тебя вискарём на всю округу прёт, наследничек, блядь. ― Эванс зол.

Всё совсем некстати. Только успокоившаяся в груди волна больной ярости снова накрывает собой, окрашивает мир в красный и его оттенки, не даёт думать и размышлять логически. Какого хрена Стэн здесь? Кристофера совершенно не интересует, как он вычислил адрес. Ясно как день: для принца это не проблема. То, что он пришёл сам, тоже не удивляет: Крис ждал его. Но вот тот факт, что Себастиан стоит на его пороге и не даёт закрыть дверь, странно интересует.

― Положи свой хуй на меня, какие проблемы? ― Себастиан пьяно смеётся, пошатывается и практически падает на Эванса.

Ему хреново, и совсем не от алкоголя. Он бежит от себя, от отца, от обязанностей, от амбиций; бежит, и под его ногами чёртова беговая дорожка, потому что он ни хрена не сходит с круга. Его жизнь давно превратилась в огромный запутанный клубок из непонятно чего, и он не знает, как его распутать.

Эванс с его безумием ясность не вносил. Но странным образом его безумие было самым логичным в жизни Стэна, самым понятным, самым объяснимым. А ещё самым притягательным, тем, во что не страшно окунуться. И после алкоголя, сорвавшего все маски, его тянуло к Крису — позорно, мелко, низко тянуло к этому шизанутому психу.

Эванс раздумывает пару коротких мгновений, а потом затаскивает Стэна за шиворот к себе в квартиру, захлопывает дверь и больно прижимает Себастиана спиной к ней.

― Что тебе от меня нужно, уёбок? ― шипит он, крепко держа Стэна за отвороты пальто.

Чёртов дэнди, как же, блядь, бесит — до спёртого дыхания, до воплей исключительно матом. Удар крепкий, и Стэн невольно открывает рот, охая.

― Твои умения, Эванс. Хочу, чтобы ты трахал меня, как ты умеешь.

Голова болтается, как у тряпичной куклы. Себастиан хмыкает, противно хрюкает. Со стороны он наверняка выглядит убого: пьяный, помятый, несёт алкоголем. На хрен он кому сейчас нужен.

Эванс заводится с пол-оборота. Рот, по-блядски распахнутый, действует, как триггер.

«На колени», — так и хочется прошипеть вслух. Но он понимает, насколько пафосно и неуместно это прозвучит сейчас, поэтому просто больно давит на чужие плечи руками, принуждая Стэна опуститься на пол.

― Будешь сосать, как хорошая блядь. А потом, может быть, и получишь то, в чём нуждаешься.

Глаза закрываются, Себастиан трёт их рукам и упрямо кивает. То, что говорит Эванс, доходит плохо, да и плевать на всё. Он и так уже в аду, что может сделать с ним Крис такого, что опустит его ещё ниже? Заставит сосать? Вытрахает до помутнения сознания? Господи, какая мелочь. Приятная мелочь, спорить глупо, но это как делать операцию без наркоза мертвецу. Стэн смеётся, но в этом смехе нет никакого веселья, в этом смехе вся боль. И он тянет руки, не сразу нащупывая трусы, резко тянет их вниз, падая следом.

Крис отрешённо смотрит на его мучения, даже не думая помогать. Откровенно говоря, ему противно от всей этой возни под ногами. Стэн сейчас похож на мерзкого жука, которого непременно хочется прихлопнуть ступнёй, удовлетворённо услышав хруст панциря под ногой. Себастиан поднимается, цепляясь руками за длинные ноги, пытается сфокусировать взгляд. Находит рукой член и трёт его несколько раз, облизывается, пытается взять его в рот. Ему паршиво. Его подташнивает от того, в какое дерьмо он себя втаптывает. От того, что, пытаясь заглушить душевную боль, насильно лепит из себя проститутку. Отличный план, Себастиан, самоуничижение спасёт кого угодно. Он хмыкает, давится и вытаскивает член с мерзким звуком.

― Слушай, давай сам.

― Что?

― Давай сам, ― Себастиан пьяно улыбается. ― Трахни меня. Делай что хочешь.

Эванс ухмыляется, запускает открытую ладонь в волосы, немного давит на голову, заставляя приподняться.

Он ведёт членом медленно, дразнит, обводит алые вспухшие губы. Себастиан прикрывает глаза, выдыхая лёгкий стон. И краем сознания понимает, что не играет. Отрешённо понимает, что, блядь, всё, что делает Крис, абсолютно всё желанно, что тело послушно отзывается мелкой дрожью, пульс скачет, сбиваясь с ритма.

― Блядь, трахни меня, Эванс, ― хрипит он, придвигаясь ближе.

И в этот раз Крис не медлит. Одним движением попадает в горячий влажный рот, вырывая стон то ли из себя, то ли из Стэна. Себастиан подставляется, обхватывает большой член губами, стараясь не показывать зубы. Не в этой ситуации, право слово. Он сосёт старательно, едва ли не заставляя Криса двигаться быстрее, жёстче, яростней. Что это? Он так наказывает себя? Пытается унизить ещё больше? Или Себастиану просто нравится то, как головка члена Криса трётся о нёбо, как Эванс заставляет его брать ещё глубже, как ниточка слюны течёт по подбородку, а в паху начинает разгораться огонь возбуждения?

Стэн гулко стонет, сжимает ладонями себя между ног, потому что настолько охуенно, невозможно терпеть. Крис, заметив движение, тут же рявкает:

― Руки.

И Себастиан послушно смыкает руки за спиной, пальцами до боли сжимая собственный локоть.

Эванс направляет его, большими ладонями крепко обхватив за голову, показывает, как нужно, как лучше, как доставить ещё больше удовольствия, и Себастиан теряется в ощущениях, в стонах, в пошлых звуках. Пытается понять, хочет ли сделать процесс ещё жестче, приятнее или просто прекратить всё, остановиться. Прекратить давать трахать распахнутую душу. Эванс делает это с таким вкусом, с такой страстью, что Себастиан понимает: тот любит делать больно, истязать человека физически, морально, топтаться по останкам души.

И, видимо, Себастиан мазохист, поскольку чувствует: это то, что нужно. Каждое выверенное движение, каждый вздох, даже боль, — всё нужно.

Ему нужна эта боль.

Крис двигается всё быстрее, каждый его толчок отдаётся в голове выстрелом. Себастиан пытается засмеяться, но это затруднительно — с членом-то во рту. Он чувствует слёзы, давится слюной. Не чувствует только себя. Будто пропал, исчез с лица земли. И без удивления замечает, что его эрекция прошла. Он шёл за привычным наслаждением, но боль победила. Отрезвила.

Эванс кончает, выкрикивая пару слов, резко вытаскивает член. Мгновение Себастиан просто стоит на коленях на холодном полу, покачиваясь. Затем встаёт, натягивает штаны, застёгивая на одну пуговку, находит пальто, сваленное в кучу в стороне, натягивает его на голое тело. Рукавом вытирает остатки спермы и кидает сухое:

― Остальное можешь выкинуть.

С трудом оценивая себя и действительность, идёт на выход. Своё он получил, нет смысла торчать здесь.

Эванс зависает, послеоргазменная нега опутывает тело, пытаясь подчинить. Но образ пошатывающегося, своевольно удаляющегося Себастиана бьёт прямо в мозг, и Эванс срывается:

― Да ты охуел что ли, сука?! ― с размаху больно ударяет Себастиана, вбивая того в стену, нависая сверху.

Эванс голый, встрёпанный, с покрасневшими щеками и искусанными губами, в его глазах плещется ярость. От Криса не уходят. Крис отпускает. Своенравие Себастиана бесит, бесит его бесстрашие. Бесит то, как он смело смотрит прямо в глаза, прижимается спиной к стене, резко сжимает пальцы в кулаки и бьёт метко, прямо в открытое солнечное сплетение, резко выставляя руку вперёд. Эванс хватает воздух ртом, как рыба, которую выловить выловили, а обратно отпустить не захотели. Он быстро приходит в себя, тянет Себастиана за полы пальто и практически бросает на пол, но сдерживается в какой-то последний, решающий момент. Он не переходит эту точку невозврата, просто сильно бьёт Стэна в челюсть, заламывает руку, опускает ниже и впечатывает своё колено в беззащитный живот.

Себастиан охает, сплёвывает кровь.

― Не. Смей. Трогать. Меня. Своими. Грязными. Руками. Мразь! ― он дёргается от каждого слова, но Эванс держит крепко.

Оба дышат тяжело, едва ли не хрипят, в глазах обоих плещется дикая ненависть. Они на взводе, и это сильнее страсти, сильнее секса, и оба подсаживаются друг на друга, на эту ненависть, на дикую злость. Это даже не наркотик, это грёбаное помешательство. Можно ненавидеть и получать отпор. Игра — великолепная, ломающая стержни, привычные устои.

― Поздно опомнился, ― Эванс встряхивает его, как куклу.

― Ненавижу, тварь!

― Ты мой, Себастиан. И будешь делать всё, что я скажу.

― Да пошёл ты на хуй, ― Стэн не сдаётся, пытается вывернуться, но огромная туша давит, прижимает к полу, и счастье, что дышать позволяет.

― Повтори, что я сказал, ― Эванс говорит тихо до ужаса. Это страшнее самого громкого крика, и Себастиан боится, действительно боится его такого. Но не сдаётся: жизнь научила идти до конца и ещё дальше.

― Сдохни, мразь.

― Повтори.

― Отъебись от меня.

― Повтори! ― Эванс давит всем телом, из глаз Стэна брызжут слёзы, места, в которые пришлись удары, ноют.

― Тварь, ― Себастиан рычит, всхлипывает, пытаясь пошевелиться и замереть одновременно.

Себастиан не знает, зачем эти ярлыки принадлежности. Он сейчас ― пустая оболочка, какая, к чёртовой матери, блядь, разница, чья она? Он дёргается, бодается и рявкает что есть сил:

― Отпусти меня на хуй, Эванс, отпусти, сука! ― через боль выпрямляется, заломленная рука ноет и практически хрустит, но Стэн упрямый: он откидывается в сторону, выкручивая Крису руки, и бьёт затылком по его носу.

Ничего особенного, но будь у Себастиана в руке нож, Крис бы не пережил эти пару минут борьбы.

― Утрись, мразь, не твой я. ― Он вскакивает на ноги, одёргивает на себе пальто, запахиваясь, и быстро открывает дверь, чтобы не передумать.

В голове набатом отдаётся рычащее: «Ты мой, Себастиан».