16
Июль в Москве плавился от жары. Асфальт дышал зноем, а воздух застыл, не принося облегчения даже вечером. Но в загородном доме Никитиных, скрытом в тени вековых сосен, было прохладно.
Александр Николаевич уехал в командировку на три дня, и огромный дом впервые оказался в полном распоряжении Артёма. Для них с Машей это было редкое, почти легальное время тишины. Без тренировок, без вездесущих глаз коллег и без необходимости играть роли «врагов» или «просто знакомых».
Они сидели на террасе. Маша, в легком шелковом сарафане, поджала под себя ноги, наблюдая, как солнце медленно тонет в верхушках деревьев. Артём, в одних шортах, сидел рядом, лениво перебирая струны гитары.
— Странно, да? — тихо спросила Маша. — Почти год назад я была готова тебя убить за одну только ухмылку. А сейчас я здесь.
Артём отложил гитару и повернулся к ней. В сумерках его глаза казались почти черными.
— Я тоже помню ту Заплахову. Колючая, злая, с вечно поджатыми губами. Я специально тебя задевал, чтобы увидеть хоть какую-то искру. Не знал тогда, что из этой искры разгорится такой пожар.
Он протянул руку и коснулся её плеча. Кожа была горячей от солнца. Маша вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, она подалась вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между ними.
В доме было тихо, только тикали напольные часы в холле. Всё напряжение последних месяцев — скрытые встречи, страх разоблачения, тяжелые тренировки — всё это вдруг ушло на второй план. Остались только они двое и это густое, сладкое предчувствие чего-то неизбежного.
Артём медленно поднялся, увлекая её за собой.
— Пойдем внутрь. Кондиционер справляется лучше, чем этот ветер.
Они вошли в его комнату. Здесь всё напоминало о нем: запах дорогого парфюма, спортивные кубки на полках, аккуратно заправленная кровать. Но сейчас всё это казалось декорациями к другой жизни.
Артём закрыл дверь и прислонился к ней спиной, не сводя с Маши глаз.
— Ты боишься? — спросил он почти шепотом.
Маша покачала годовой.
— С тобой — нет. На льду я всегда одна. Но здесь… я чувствую, что я дома.
Он подошел к ней вплотную. Его руки легли ей на талию, притягивая ближе. Маша закинула руки ему на шею, переплетая пальцы в его волосах. Поцелуй начался медленно, почти осторожно, как будто они всё еще проверяли лед на прочность. Но уже через секунду он перерос в нечто большее — в жажду, которую они копили целый год.
В этой близости не было места «хоккеисту» и «фигуристке». Не было Никитина и Заплаховой. Были только два человека, которые наконец-то сбросили все маски.
Артём действовал бережно, словно боялся сломать её, но в каждом его движении чувствовалась та самая сила, которая когда-то пугала Машу, а теперь дарила ощущение абсолютной безопасности. Он знал каждое её движение, каждый вздох — за месяцы тренировок они научились чувствовать друг друга без слов.
В полумраке комнаты, под мерное шуршание листвы за окном, они переступили ту черту, за которой «мы» стало окончательным и невозвратным. Это было не просто физическое влечение — это было полное доверие. То самое, о котором Артём говорил на льду.
Когда всё затихло, и они лежали, переплетясь руками и ногами, Маша прижалась ухом к его груди, слушая, как выравнивается его сердцебиение.
— Теперь ты от меня никуда не денешься, Заплахова, — прошептал Артём, целуя её в макушку.
— Я и не собиралась, Никитин, — ответила она, закрывая глаза. — Лёд растаял. Совсем.
Этой ночью они поняли главное: их «атомная смесь» не разрушила их. Она создала нечто новое, что было гораздо крепче медалей и кубков.
Продолжение следует...