16 часть
Я не включала телефон трое суток.
Лешка стучался в дверь, приносил еду, которую я не трогала. Дима звонил на домашний — я сбрасывала. Кими написал в вотсап с компьютера: «Ты где? Я волнуюсь». Я прочитала и закрыла вкладку.
На четвертый день я встала с пола, приняла душ и села писать заявление.
«По семейным обстоятельствам прошу предоставить отпуск без сохранения содержания сроком на один месяц».
Продюсер позвонил через пять минут после того, как я отправила.
— Элли, что случилось? Ты в порядке?
— Да, все нормально. Нужно съездить в Россию, решить вопросы с документами.
— На месяц?
— На месяц.
— Ты вернешься?
— Конечно.
Я врала. Я не знала, вернусь ли. Я вообще ничего не знала.
— Ладно, — вздохнул он. — Пиши заявление официально. Мы подпишем. Но без тебя будет тяжело.
— Справитесь.
Я положила трубку и посмотрела на Лешку. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди.
— Врешь, — сказал он.
— Что?
— Ты всем врешь. И мне тоже.
— Леш...
— Ты уезжаешь не из-за документов. Ты уезжаешь из-за него.
Я молчала.
— Я не маленький, Эль. Я видел, как ты светилась после того ужина. А потом вернулась — и погасла. Что случилось?
— Ничего.
— Ты опять.
— Леш, пожалуйста.
Он подошел ближе. Сел рядом на пол. Мы всегда садимся на пол, когда серьезно.
— Ты меня оставляешь? — спросил он тихо.
У меня сердце разорвалось.
— Нет. Я еду на месяц. Всего на месяц. Ты останешься здесь. Дима будет заходить, проверять. Кими обещал помочь с английским. Ты не один.
— А ты?
— А я... мне нужно побыть одной.
— Ты снова будешь там? — он кивнул куда-то в сторону, имея в виду Россию, прошлое, ту квартиру.
— Я не поеду туда. Я буду в Питере. У подруги.
— Врешь?
— Не вру. У меня правда есть подруга в Питере. Мы вместе на курсах были.
Лешка смотрел на меня долго. Потом сказал:
— Ты вернешься?
— Вернусь.
— Обещаешь?
Я обняла его. Крепко-крепко.
— Обещаю.
---
Последующие два дня прошли как в бреду. Я купила билеты, собрала чемодан, написала Диме инструкцию по Лешке. Дима пришел вечером перед отъездом, сел на кухне, налил себе чай.
— Ты дура, — сказал он без предисловий.
— Знаю.
— Он звонил. Шарль. Раз десять. Просил передать, что ищет тебя.
— Не передавай.
— Элли, он места себе не находит. Говорит, что жена улетела обратно в Монако, что они будут разговаривать, что он хочет все объяснить.
— Нечего объяснять.
— Ты правда так думаешь?
Я смотрела в окно. За ним был Лондон, который я почти полюбила. В котором почти научилась быть счастливой.
— Дима, я не могу, — сказала я тихо. — Я не могу быть той, из-за кого рушится семья. Я знаю, каково это — когда семья рушится. Я не хочу быть причиной чужой боли.
— А твоя боль? — он посмотрел на меня. — Твоя боль ничего не значит?
— Моя боль — это мое. Я с ней справлюсь.
— Ты всегда так говоришь. И всегда не справляешься.
— Справлюсь.
Дима вздохнул, достал из кармана конверт.
— Это тебе. Он просил передать, если увижу.
Я взяла конверт. Внутри была открытка. На ней — ромашки. И подпись: «Я буду ждать. Сколько нужно. Ш.»
Я сжала открытку в кулаке.
— Сожжешь? — спросил Дима.
— Нет. Спрячу.
— Это уже прогресс.
Мы попрощались. Дима обнял меня на прощание — редкость, он вообще не любит тактильность.
— Возвращайся, — сказал он. — Мы без тебя скучаем.
Я кивнула.
---
Утро отъезда было серым и холодным. Лондон провожал меня дождем.
Лешка стоял в прихожей, кусал губы.
— Будешь звонить?
— Каждый день.
— Не врешь?
— Не вру.
— Эль... — он подошел, уткнулся лбом мне в плечо. — Я боюсь.
— Чего?
— Что ты там сломаешься. И не вернешься.
Я обняла его.
— Я вернусь. Я обещала. Я всегда возвращаюсь.
— Ты не всегда. Ты ушла от отца и не вернулась.
— Это другое.
— Это то же самое. Ты сбегаешь, когда больно.
Я закрыла глаза. Он прав. Мой маленький брат, который видит меня насквозь.
— В этот раз я вернусь, — сказала я. — Потому что здесь ты. Здесь Дима. Здесь Кими. Здесь... кое-кто еще. Я вернусь.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он кивнул и отпустил.
Я вышла в дождь. Села в такси. Поехала в аэропорт.
В самолете я смотрела в иллюминатор и думала о том, что оставляю позади. Шарля с его ромашковым запахом. Кими с его кривой усмешкой. Диму с его вечным ворчанием. Лешку, который теперь будет один.
Но внутри было пусто. Как всегда.
Я включила телефон уже в Пулково. Сообщения посыпались градом.
Кими: «Ты улетела? Почему не попрощалась?»
Дима: «Лешка плакал, когда ты уехала. Ты знаешь?»
Вини: «Элли, блин, ты где? Неймар сказал, ты в России. Ты охренела?»
Неймар: «Amiga, держись. Если что — звони. Я прилечу».
И от него.
Шарль (14 сообщений): «Элли, ответь. Пожалуйста. Я схожу с ума. Я не знаю, где ты. Дима сказал, ты улетела. Элли, я люблю тебя. Мне плевать на все. Только ответь. Пожалуйста. Я буду ждать. Сколько скажешь. Вернись. Или я приеду. Скажи только где. Элли...»
Я удалила все сообщения. Выключила телефон.
В Питере было холодно. Октябрь, ветер с Невы, серое небо. Я взяла такси до квартиры подруги — Катя согласилась приютить меня на месяц. Она не задавала вопросов. Просто обняла на пороге и сказала:
— Проходи. Чай будешь?
— Буду.
Я сидела на ее кухне, грела руки о кружку, и смотрела в окно. На серые питерские дома, на мокрые крыши, на бесконечное небо.
— Расскажешь? — спросила Катя.
— Не сейчас.
— Когда?
— Никогда.
Она кивнула. Катя знала меня с курсов. Она тоже умела молчать.
Ночью я лежала на диване и смотрела в потолок. Питерский потолок был высоким, с лепниной. Не похожим на лондонский.
Я думала о Лешке. О том, как он стоял в прихожей и кусал губы. О том, что обещала звонить каждый день — и не позвонила. Рука потянулась к телефону.
Там снова были сообщения.
«Лешка написал: "Эль, ты как? Я скучаю. Дима принес пиццу". Я ответила: "Я в порядке. Скучаю. Ешь пиццу за меня"».
И от него.
Шарль (еще 6): «Я не сплю. Думаю о тебе. Где бы ты ни была — знай, я здесь. Я жду. Я люблю тебя».
Я удалила.
Снова.
Но одно сообщение успела прочитать.
«Ты пахнешь домом. Тем, который я ищу всю жизнь. Вернись домой».
Я выключила телефон и уставилась в потолок.
В Питере пахло сыростью и прошлым. Тем, от которого я бежала.
Но, может, я и есть это прошлое. Может, мне не место в мире, где пахнет ромашками и спокойствием.
Может, мой дом — это холод. Всегда был.
---
Прошел день. Два. Три.
Я не выходила из квартиры. Катя приносила еду, ставила чай, иногда садилась рядом и молчала. Она была идеальной подругой для таких моментов.
Я не звонила Лешке. Писала только смс: «Все ок», «Сплю», «Потом поговорим».
Дима писал: «Он приходил. Шарль. Спрашивал, где ты. Я сказал, что не знаю. Он не поверил. Сказал, что будет искать. Элли, он реально с ума сходит».
Я не отвечала.
Кими прислал голосовое. Слушать не стала, но прочитала расшифровку: «Элли, ты дура. Но я тебя понимаю. Возвращайся. Здесь без тебя скучно. И механиков травить не с кем».
Я улыбнулась. Впервые за много дней.
Ночью мне приснился Шарль. Он стоял в поле ромашек и улыбался своей солнечной улыбкой. А я не могла подойти. Ноги вязли в земле.
— Иди ко мне, — звал он. — Я не кусаюсь.
— Я боюсь, — отвечала я.
— Чего?
— Что ты увидишь, какая я на самом деле.
— Я уже видел. И остался.
Я проснулась в слезах.
За окном шел дождь. Питерский, бесконечный, холодный.
Я села на полу. Прислонилась спиной к стене.
И считала удары сердца.
Раз. Два. Три.
Они не успокаивались.
Четыре. Пять. Шесть.
Я пахла страхом. Я всегда им пахла.
Семь. Восемь. Девять.
Но где-то там, за сотнями километров, был человек, который говорил, что я пахну домом.
Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Может, он ошибался.
А может, я просто не умею принимать то, что пахнет спокойствием.
Телефон зажегся. Сообщение от Лешки: «Эль, я скучаю. Приезжай. Здесь без тебя пусто. И Дима сказал, что этот гонщик опять приходил. У него глаза грустные. Пожалуйста, вернись».
Я смотрела на экран долго.
Потом написала: «Скоро, маленький. Скоро».
Но сама не знала, когда это «скоро» наступит.
Потому что вернуться — значит снова рискнуть.
А я устала рисковать.
Я просто хотела, чтобы перестало болеть.
Хотя бы на минуту.
Хотя бы здесь, в Питере, где пахнет сыростью и прошлым.
Где никто не ждет.
Где никто не любит.
Где безопасно.