7 часть
Сегодня я надеваю широкие штаны, которые держатся на честном слове и моих тазовых костях. Короткий топ, открывающий все, что обычно спрятано под толстовками. Волосы распущены по спине, макияж — full glam, как говорят блогеры. Тени, стрелки, губы — все, чтобы смотреть и не моргать.
Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Из отражения глядит чужая красивая девчонка, у которой есть грудь, талия и нахальный разрез глаз. Та, которая не боится. Та, которая может все.
— Ничего себе, — раздается сзади.
Лешка стоит в дверях с открытым ртом.
— Ты чего как неродная?
— Это я, — говорю я, поправляя топ. — Просто версия 2.0.
— Ты идешь на свидание?
— Я иду встречать друзей. Из футбола.
— Им обязательно видеть тебя такой?
— Им обязательно видеть меня такой, какой я хочу быть. А сегодня я хочу быть такой.
Лешка смотрит с сомнением.
— Ты странная, Эль.
— Я знаю. Иди учи английский.
— My name is Alex, I am from Russia, — послушно повторяет он, уходя.
Я еще раз смотрю в зеркало. Провожу пальцем по шраму на запястье — он почти не виден под браслетами. Улыбаюсь. Та улыбка, которую я обычно включаю для камер. Но сегодня она почти настоящая.
Потому что сегодня приезжают мои.
---
Паддок гудит. Всегда гудит, но сегодня по-другому. Сегодня в воздухе висит напряжение пополам с любопытством. Потому что на трассу Формулы-1 заявилась делегация из другого мира.
Винисиус выходит из машины первый. В мешковатых джинсах, в кепке задом наперед, с улыбкой от уха до уха. Увидев меня, он распахивает руки и орет на весь паркинг:
— Элли! Minha amiga! Иди сюда!
Я лечу в его объятия, и он подхватывает меня, кружит, ставит на землю и сразу лезет целоваться в щеку. От него пахнет дорогим парфюмом, самолетом и какой-то невероятной жизнерадостностью.
— Ты похудела? — спрашивает он, оглядывая меня с головы до ног. — Ты охренела так выглядеть? Здесь все мужики сейчас умрут.
— Пусть умирают, — отмахиваюсь я. — Где остальные?
Камавинга вылезает из машины следом, зевает, как кот. Эдуардо — мы зовем его просто Кама — всегда выглядит так, будто только что проснулся, даже если не спал трое суток. Он подходит, молча чмокает меня в макушку и встает рядом, оглядывая паддок с ленивым любопытством.
— Тут чисто, — констатирует он. — Стерильно как в больнице.
— Здесь так и есть, — киваю я. — Все улыбаются, но никто не дышит.
Мбаппе выходит последним. Килиан в солнечных очках, хотя на улице пасмурно, в идеально белых кроссовках, которые через пять минут будут в пыли, и с выражением лица человека, который приехал посмотреть на зверушек в зоопарке.
— Элли, — говорит он, снимая очки. — Ты реально здесь работаешь? С этими?
— С этими, — подтверждаю я. — И они, между прочим, тоже умеют быстро ездить.
— Быстро, но не в мяч играть, — фыркает Килиан.
— Кили, будь паинькой. Здесь моя репутация.
— Твоя репутация? — Вини ржет. — Детка, у тебя репутация железной леди. Нам рассказывали. Ты тут всех строишь?
— Строю, — скромно подтверждаю я. — Кого не построю — тех посылаю.
Мы идем в паддок. Вся процессия: я в центре, Вини под руку, Кама с другой стороны, Килиан чуть позади, как телохранитель. И еще пара ребят из «Реала», которых я меньше знаю, но они тоже свои.
Оборачиваемость — сто процентов.
Первые секунд тридцать никто не понимает, что происходит. Потом до всех доходит: эти огромные парни в худи и с золотыми цепями — футболисты. Самые дорогие футболисты мира. А девушка между ними — та самая колючая журналистка из России, которая обычно ходит в бесформенных кофтах и ни с кем не разговаривает.
Я вижу лица. О, эти лица стоят того, чтобы краситься час.
Инженеры «Ред Булла» забывают про свои ноутбуки. Пиарщицы «Мерседеса» роняют планшеты. Механики «Феррари» вытягивают шеи так, что рискуют заработать грыжу.
— Элли, — слышу я чей-то ошарашенный голос. — Это... это Винисиус?
— Он самый, — улыбаюсь я. — Хочешь автограф?
Парень краснеет и исчезает.
Кама лениво обводит взглядом боксы.
— А где эти ваши... гонщики? Покажешь?
— Покажу. Только обещай не пугать.
— Я не пугаю, — Кама делает страшные глаза. — Я просто смотрю.
— Ты выглядишь как серийный убийца в отпуске.
— Это мое обычное лицо.
Вини уже куда-то ускакал, нашел каких-то знакомых — футбол и Ф-1 пересекаются чаще, чем кажется. Килиан стоит рядом со мной, сложив руки на груди, и сканирует пространство.
— Нормальные тут люди? — спрашивает он вполголоса.
— Разные. Как везде.
— Тот, в красном, на тебя смотрит.
Я оборачиваюсь.
Шарль.
Он стоит у своего бокса, забыв про наушники, которые держит в руке, и смотрит на нашу компанию. На меня. Выражение лица — сложное. Я не могу прочитать.
— Знакомый? — спрашивает Килиан.
— Местный сердцеед.
— Женат?
— Женат.
— Тогда пусть смотрит. Не жалко.
Я фыркаю. Но взгляд не отвожу. Шарль тоже смотрит. Не подходит. Просто смотрит.
Потом Вини возвращается, тащит всех смотреть болиды, и я выдыхаю.
---
Оставшуюся часть дня я провожу в режиме «полный раздрай». С одной стороны, я реально счастлива. С Вини можно быть собой. Он знает меня с семнадцати лет, с моих первых репортажей в Мадриде. Он видел меня без макияжа, после истерик, после проваленных интервью. Он знает про Лешку. Ну, не все, но достаточно. Он никогда не лезет, просто принимает.
С Камой вообще молчать можно. Он из тех людей, с кем не надо разговаривать, чтобы чувствовать себя нормально.
Килиан — тот еще фрукт, но он свой. Он тоже из сложной семьи, тоже пробивался сам. Мы редко говорим об этом, но это чувствуется. Между нами есть что-то неуловимое — узнавание.
С ними я громкая. Я смеюсь в голос, матерясь по-русски и по-испански вперемешку, висну на Вини, когда рассказываю очередную байку, пинаю Каму, когда он засыпает на ходу. С ними я не думаю о том, как выгляжу, что говорю, не подбираю слова. С ними я просто есть.
Паддок офигевает.
К обеду по всем WhatsApp-чатам разносятся видео: русская журналистка в обнимку с Винисиусом. Журналистка, которая две недели строила из себя ледяную стерву, хохочет как ненормальная, потому что Камавинга уронил кепку в чью-то тарелку с пастой.
Дима подходит с сияющими глазами.
— Ты видела их лица?
— Видела.
— Ты теперь звезда мемов.
— Я всегда была звездой, просто вы не знали.
— Элли, серьезно, это гениально. Ты тут всех держала на дистанции, а теперь — бах! — и ты своя в доску с самыми медийными людьми планеты.
— Я не своя. Я просто умею выбирать друзей.
Он качает головой и уходит снимать дальше.
А я ловлю себя на том, что ищу глазами красный комбинезон.
Шарль сидит в кафе, один, с чашкой кофе и ноутбуком. Он не смотрит на нас. Слишком демонстративно не смотрит.
— Кто это? — спрашивает Килиан, перехватив мой взгляд.
— Гонщик Феррари. Шарль Леклер.
— Тот самый женатый сердцеед?
— Тот самый.
— И что он тебе?
— Ничего. Просто он... другой.
Килиан смотрит на меня долгим взглядом. Потом говорит:
— Смотри, Элли. Такие, как мы, с такими, как он, не дружат. Мы из разного теста.
— Я знаю.
— Мало знать. Надо помнить.
Я отвожу глаза.
— Помню.
---
Вечером мы сидим в частном зале одного из отелей. Вини заказал еду на полкоманды, хотя нас всего шестеро. Кама дремлет в кресле, накрыв лицо кепкой. Килиан рассказывает какую-то историю про своего тренера, все ржут.
Я пьяная. Не сильно, но приятно. Вини подливает мне какое-то розовое вино и говорит, что я должна чаще так одеваться.
— Ты красивая, — говорит он просто. — Зачем прятать?
— Привычка.
— Отвыкай. Ты в Европе. Здесь можно быть красивой и не бояться.
Я смотрю на него. Он серьезен. В его глазах — та самая братская забота, за которую я его и люблю.
— Вин, — говорю я. — Ты же знаешь, дело не в Европе. Дело во мне.
— Знаю. Поэтому и говорю. Ты можешь. Попробуй.
Я киваю, но ничего не обещаю.
Выхожу в коридор проветриться. Отель тихий, дорогой, с мягким светом и толстыми коврами, которые гасят шаги. Я прислоняюсь к стене, закрываю глаза.
— Элли.
Голос тихий. Я открываю глаза.
Шарль.
Он стоит в конце коридора, в обычной одежде — джинсы, свитер, мокрые после душа волосы. Видимо, тоже здесь живет.
— Вы?
— Я. Не думал вас здесь встретить.
— У нас тут... посиделки. С друзьями.
— Я видел. Сложно не заметить компанию ваших друзей.
Он подходит ближе. Останавливается в паре метров.
— Вы сегодня другая.
— Я всегда разная.
— Нет. Сегодня вы настоящая.
Я усмехаюсь.
— Откуда вам знать, какая я настоящая?
— Потому что сегодня вы не строите стены. Вы смеетесь. Вы живая.
Я смотрю на него. Он серьезен. Ни тени улыбки.
— Шарль, — говорю я устало. — Зачем вы здесь?
— Не знаю. Просто увидел вас и... подошел.
— Увидели меня в коридоре отеля в час ночи и решили, что это хорошая идея — подойти к женщине, которая явно не одна?
— Я не...
— Знаете, что подумают люди? Что женатый гонщик ловит русскую журналистку в коридоре. Хорошо ляжет на вашу репутацию.
Он молчит. Потом говорит тихо:
— Мне плевать на репутацию.
— Врете.
— Нет. Мне плевать на то, что думают люди. Мне важно только то, что чувствую я.
— И что вы чувствуете?
Он делает шаг. Еще один. Теперь он близко. Очень близко.
Я чувствую его запах. Тот самый. Спокойствие. Четверг, 16:00. Ромашковый чай. Шампунь без слез.
— Я чувствую, что вы боитесь, — говорит он. — Не меня. Себя. Того, что будет, если вы перестанете контролировать.
Я сглатываю.
— Вы ничего не знаете обо мне.
— Я знаю достаточно. Я знаю, что вы спите на полу. Я знаю, что вы вздрагиваете от громких звуков. Я знаю, что вы носите длинные рукава даже летом. Я знаю, что с этими футболистами вы другая, потому что они из вашего мира. А я — нет.
— Шарль...
— Я не лезу, — перебивает он. — Я просто хочу, чтобы вы знали: я вижу. И не боюсь.
— А зря, — говорю я тихо. — Меня надо бояться.
— Почему?
— Потому что я пахну плохими планами. Потому что я пахну травмой. Потому что я — оголенный провод. Если подойдете слишком близко — ударит током.
Он смотрит на меня. Молча. Долго.
Потом поднимает руку. Очень медленно. Кладёт ладонь мне на плечо. Легко, почти не касаясь.
— Не бьет, — говорит он.
— Еще не вечер.
Он улыбается. Та самая улыбка — солнечная, мальчишеская.
— Спокойной ночи, Элли.
Разворачивается и уходит.
Я стою в коридоре и не могу пошевелиться. На плече до сих пор горит место, где была его рука.
Вини высовывается из двери:
— Эй, ты там? Килиан хочет заказывать кальян, но без тебя отказывается.
— Иду.
Я возвращаюсь в комнату, к своим, к громкому смеху, к привычному миру.
Но запах ромашкового чая преследует меня до самого утра.