4 часть
Последние две недели в Москве слились в одно сплошное пятно софитов, бокалов и чужих улыбок.
Я не спала. Я пила. Я танцевала до утра на пилоне в компании девушек, которые носили фамилии лучших бомбардиров страны, а потом ехала в другой клуб, где меня обнимали потные футболисты и кричали: «Элли, не уезжай, ты наша талисман!»
Я улыбалась. Я всегда улыбалась.
Катя, жена Соболева, научила меня делать трюк на пилоне, от которого у меня наутро болели все мышцы, включая те, о существовании которых я не подозревала. Мы ржали как ненормальные в раздевалке частного клуба, где аренда на ночь стоила как моя месячная зарплата пять лет назад. Алина, невеста защитника из «Локомотива», приносила текилу с лаймом и рассказывала про своего будущего свекра, который терпеть не может, что она танцует.
— А ты что? — спросила я, заматывая волосы в пучок.
— А я сказала, что его сын трахал меня первый раз под этот трек, так что пусть идет лесом.
Мы смеялись так, что к нам приходил охранник просить потише.
С ними было легко. Потому что они тоже играли роли. Жены и девушки футболистов — это отдельный цирк, отдельное шапито. Они притворялись, что их волнуют только сумки и инстаграм, хотя каждая из них могла дать фору любому политологу в вопросах выживания в закрытых сообществах. Они притворялись, что не замечают молоденьких фанаток, облизывающих их мужей взглядами после матчей. Я притворялась, что я своя.
Мы были идеальной труппой.
В перерывах между танцами я тусила с пацанами. С теми, кто еще не женился, кто мог позволить себе оторваться в центре Москвы так, что наутро никто не помнил, на чем закончился вечер. Саша, молодой полузащитник из «Динамо», каждую встречу пытался увести меня в вип-комнату. Я каждый раз отшучивалась. Он не понимал, почему. Он думал, что я играю в недотрогу.
Я не играла. Я просто не умела иначе. Флирт — это танец, который я знала только в теории. Как пилон — смотреть красиво, но внутри все чужие.
— Элли, ты странная, — сказал он как-то, когда мы курили на заднем дворе клуба (я не курю, но держу сигарету, чтобы не объяснять, почему я вообще здесь стою). — Ты вроде с нами, а вроде не с нами. Где ты на самом деле?
— В Лондоне через две недели, — ответила я. — Если быть точной.
Он засмеялся и оставил меня в покое. Сработало.
Но главное случилось не в клубе. Главное случилось в моей квартире, когда я собирала документы.
Лешка приехал на выходные. Мы сидели на полу (я везде сижу на полу, это уже не привычка, а образ жизни), разложив вокруг себя папки, справки, переводы, нотариальные заверения.
— Я ничего не понимаю, — сказал он, глядя на английские буквы. — Эль, я даже алфавит не выучу к сентябрю.
— Выучишь.
— Ты чего, я в школе английский прогуливал постоянно!
— Будешь нанимать репетитора. Онлайн. С первого дня.
— А спортшкола?
— Я нашла. Полчаса от Лондона. Там есть общежитие, но я хочу, чтобы ты жил со мной. Я снимаю квартиру недалеко от паддока, там три комнаты. Одну займу я, одну — ты, третью — Дима, оператор. Если ты не против.
Лешка замолчал. Он смотрел на меня своими щенячьими глазами, и я видела, как в них плещется страх. Четырнадцать лет. Переезд в другую страну. Новый язык. Новые люди. Новая школа. Новый тренер.
— А если у меня не получится? — спросил он тихо.
Я взяла его за руку. Сжала.
— Слушай меня. У тебя все получится. Ты — мой брат. Ты пережил то же, что и я. Ты сильнее, чем думаешь. А если станет совсем плохо — я буду рядом. Я всегда буду рядом. Понял?
Он кивнул. Потом уткнулся лбом мне в плечо. Я обняла его и замерла. Мы редко обнимались в детстве. Нас не научили. Сейчас я учусь заново. Учусь тому, что прикосновения могут не быть опасными.
— А ты как там будешь? — спросил он в мое плечо. — С этими гонщиками? Они же, говорят, отбитые совсем.
Я усмехнулась.
— Я с футболистами справлялась. Справлюсь и с ними.
— Но ты же не любишь скорость.
— Не люблю.
— И громкие звуки не любишь.
— Не люблю.
— И вообще все это.
— Да, Леш. Все это я не люблю.
Он поднял голову и посмотрел на меня серьезно, как маленький старичок.
— Тогда зачем ты едешь?
Я открыла рот, чтобы сказать что-то умное. Про карьеру. Про деньги. Про возможности. Но он бы не поверил. Лешка — единственный, кто видит меня насквозь.
— Потому что если я остановлюсь, — сказала я медленно, — то, кажется, умру. Понимаешь? В Москве все слишком знакомо. Все эти клубы, эти лица, эти разговоры. Я боюсь, что если я останусь, то однажды утром просто не встану. Потому что не будет причин вставать. А там — новое. Там я не знаю, что будет. И это... это почти как надежда.
Он смотрел на меня еще долго. Потом кивнул.
— Тогда едем.
Я выдохнула.
В последнюю ночь перед вылетом я сидела на крыше своей московской квартиры. Не спрашивайте, как я туда попала — у меня были ключи от технического этажа, и я знала, когда приходит охрана. Я смотрела на огни города, в котором выжила, и думала о том, что оставляю здесь.
Могилу бабушки, которую никто не навещает, потому что мама обижена на меня, а отец... не будем об отце. Подруг, которые на самом деле не знают меня настоящую. Клубы, в которых я танцевала, но ничего не чувствовала. Квартиру, в которой впервые заснула спокойно, без счета ударов.
И самое главное — здесь оставалась та девочка, которая боялась. Которая боялась заходить домой. Которая боялась громких звуков. Которая боялась любить, потому что любовь в ее жизни всегда была синонимом боли.
Я не знала, удастся ли мне оставить ее здесь. Скорее всего, она поедет со мной. Она всегда едет.
Но, может быть, там, среди этих новых скоростей и новых лиц, она научится хотя бы не вздрагивать, когда кто-то подходит слишком близко.
Может быть.
Я спустилась с крыши, вызвала такси и поехала за Лешкой.
Утром мы улетали.
---
В самолете Лешка уснул, привалившись к иллюминатору. Я смотрела, как облака проплывают под нами, и пыталась не думать о том, что будет, когда мы приземлимся.
Дима сидел через проход и листал какие-то документы.
— Эй, — позвал он тихо. — Ты как?
— Нормально.
— Врешь.
— Немного.
Он улыбнулся краем рта.
— Знаешь, что я понял за два года работы с тобой?
— Что я невыносима?
— Что ты боишься. Постоянно. Всего. Но делаешь вид, что нет.
Я промолчала.
— Не знаю, что с тобой случилось, — продолжал он. — И не лезу. Но если там, в этом твоем новом мире, станет совсем погано — ты знаешь, где меня искать. Я буду с камерой. Как обычно.
— Спасибо, Дима.
— Не за что.
Я отвернулась к окну.
Внизу проплывала Европа. Маленькая, игрушечная, безопасная с высоты.
Я думала о том, что меня ждет. О гонщиках, которые живут на скорости. О шуме моторов, от которого у меня закладывает уши. О том, что, возможно, среди них найдется кто-то, кто захочет заглянуть под маску.
И о том, что если это случится, я, кажется, не выживу.
Но, с другой стороны, я уже столько раз не выживала и все еще здесь.
Значит, есть шанс.
Самолет пошел на снижение.
— Леш, просыпайся. Прилетаем.
Он открыл глаза, сонный, взлохмаченный.
— Это уже?
— Уже.
— Страшно?
Я посмотрела в иллюминатор на приближающуюся землю.
— Страшно, — призналась я впервые вслух.
Он взял меня за руку.
— Тогда вместе бояться будем.
Я сжала его ладонь.
И мы полетели вниз — в новый мир, где пахнет бензином, скоростью и, может быть, чуть-чуть надеждой.